Они встали до зари, еще до петухов. Землемер Куртц сказал кавалеру, что им, чтобы объехать его земли и вернуться до ночи, нужно выехать затемно. Так и сделали, по-солдатски быстро поели и тронулись. Много народа брать не стали, кроме них двоих поехали Сыч и Ёган. Ёгану, раз он теперь управляющий, надобно было знать, чем он управляет. Взяли оружие, но доспехов никто не надел, даже сам Волков. К чему? Все-таки дома у себя вроде как.

Куртц предложил направиться на запад, посмотреть границы с соседями, которые, как и Волков, являются вассалами герцога.

Пока выезжали, рассвело. А как рассвело, у кавалера опять настроение расстроилось. Ехали они все время в гору, вернее, по холмам, и ничего, кроме холмов и оврагов между холмами, там не было. Все это густо поросло кустарником: шиповником, барбарисом да орешником. Через час езды землемер остановился.

— Западная часть ваших земель, — Куртц указывал рукой, — она вся такая: предгорья.

— Вы говорили, что пахотной земли у меня десять тысяч, — мрачно напомнил ему кавалер.

— Больше, — уверенно сказал землемер, — много больше. И сейчас я вам покажу большое поле на тринадцать тысяч десятин, вон за тем холмом оно.

Они взобрались на холм, и с него кавалеру открылось поле. Действительно большое. Чуть не до горизонта. Лежало оно меж холмов, как долина в горах. Ровное, удобное. Вот только брошенное, заросшее бурьяном. Унылое, без людей.

— Вот, — говорил Куртц, разворачивая карту, — наверное, лучшее ваше поле, так как к городу и к дороге близко.

— Отчего же мужики его не пашут? — спросил Сыч, внимательно слушавший их разговор.

— Так южное поле много к их дому ближе, — пояснил Куртц, — хотя тут урожай знатнее будет.

— И где же дорога, — вслух размышлял Ёган, — как урожай отсюда вывозить?

— Дорога есть, — сказал землемер, указывая рукой на запад, — недалеко отсюда, правда, она уже во владениях барона фон Деница. Его земля начинается почти сразу за полем. Я его знаю, он добрый человек и не будет против, если вы станете возить урожай по его дороге.

— А добрый человек не даст своих мужиков, чтобы это поле вспахать? — едко поинтересовался Волков, оглядывая поле.

Куртц заметил его настрой и вздохнул. А что он мог сказать? Что еще он мог сделать для кавалера? Он просто имперский чиновник, его задача показывать господам границы владений.

— А это кто? — вдруг произнес Сыч и указал на юг.

Там спускался с холма человек, который тащил тачку на двух колесах, впрягшись в нее вместо лошади. Куртц пригляделся и сказал:

— А, так это брат Бенедикт. Он здесь вместо попа. И ваших людишек, и людей барона фон Деница, что живут тут на хуторах, он словом Божьим окормляет. Святой человек, сколько лет уже один тут в пустыне проживает. К нему из Малена и даже из Вильбурга за благословениями приходят.

— Ах, вот как, — произнес кавалер и направил коня навстречу монаху. — Мне благословение не помешает.

Более бедного человека трудно было себе представить. Грубая, некогда монашеская одежда оказалась ветха от старости. Сандалии из куска толстой кожи и веревки, на груди простой деревянный крест. Сам Бенедикт был возраста неопределенного, худ, но жилист, тащил телегу в гору не хуже мула. Увидав всадников, остановился и еще издали стал кланяться, не раз и не два.

— Добрый тебе день, брат Бенедикт! — крикнул Куртц.

— И вам хорошего дня, добрые господа.

Брат Бенедикт пригляделся и спросил у Куртца:

— Я вас, кажется, помню. Мы встречались ведь?

— Да, святой отец. — Куртц спрыгнул с лошади и, подойдя к монаху, склонил одно колено. — Я здешний землемер, вы благословляли меня три года назад, я говорил, что беременность у моей жены была тяжелая. Вы говорили, что помолитесь за жену.

— И как же разрешилась беременность та? — спросил монах.

— Слава богу, разрешилась хорошо, спасибо вам, дозвольте руку целовать.

— Полноте, полноте. — Монах, улыбался, но не подал руку. — Не прелат я и не епископ, чтобы мне руки лобзать, и благодарить меня нет нужды. Бога благодарите, сын мой.

Волков заметил, что руки у монаха грязны очень. И заметил он кое-что еще.

Куртц встал и все-таки поймал монаха за руку, поцеловал ее и, повернувшись к кавалеру, представил его монаху:

— А это кавалер Фолькоф, рыцарь Божий, милостью курфюрста новый хозяин Эшбахта.

Монах сразу обрадовался, еще раз низко поклонился и произнес:

— Ах, как это хорошо. Услышала, значит, Заступница наша, Матерь Божья, молитвы мои. Сколько лет я просил, чтобы послал Господь сюда господина хорошего. Доброго и деятельного, а уж о том, что он будет рыцарь Божий, я и мечтать не смел.

Волков ему тоже поклонился, но берета не снимал, с лошади не слезал:

— Спасибо, святой отец, что несете слово Божье людям моим.

— А как же иначе, — говорил монах, — то долг мой. А люди ваши жили в страшных лишениях, без слова Божьего, и не выжить им было.

— В лишениях? — спросил кавалер.

— В лишениях, добрый господин, в страшных лишениях. За десять лет две войны через их землю прошло, да чума не милосердствовала, да два года неурожая, да дождями вон сколько оврагов намыло. — Он обвел рукой окрестности. — И после всего этого ничего у них не осталось, все у соседей просят, а соседи безжалостны. Лошадей для вспашки поля дадут, так втридорога просят. Семена дадут, так опять втридорога берут. Люди ваши живут в кабале. И вот же еще беда, — брат Бенедикт обернулся и указал на свою тележку, — волки округу одолевают, никакую скотину нельзя оставить без присмотра. И детей нельзя, да и за взрослых боязно.

Все заглянули в его тележку и увидали труп разодранного в клочья козла. То, что это козел, лишь по голове с рогами угадать можно было.

— Нашел поутру, видно, с хутора соседнего убежал на погибель свою, — продолжал монах, — теперь вот похлебкой моей станет, бобы с луком у меня есть. Не желаете ли, господа, ко мне в гости? Дом мой тут недалеко.

— Недосуг нам, — сказал землемер, — извините, святой отец, но нужно мне новому господину границы его земли показать.

— Про волков я наслышан от епископа вашего, — сказал кавалер. — Друг мой, что приехал со мной, уже купил собак, грозился извести волков вскорости.

— Благослови его Бог: и друга вашего, и нашего епископа доброго, то радость большая всей округе будет, — обрадовался монах. — Благослови вас Бог.

— А кто ж из соседей моих мужиков в кабалу загоняет? — Этот вопрос волновал Волкова почему-то больше, чем какие-то волки.

Монах ответил не сразу, помялся немного и только после сказал:

— Да он не плохой человек, но уж больно алчен, меры в сребролюбии не знает. Своих мужиков не милует, а чужих еще пуще обирает.

— Так кто же это?

— То барон фон Фезенклевер, — нехотя произнес монах. И тут же начал говорить с жаром: — Но как по душе его смотреть, то он человек незлобивый, жадность его самого ест, сам он от нее страдает.

— Это родственник канцлера, — шепнул землемер Волкову. — Извел все графство своим стяжательством. Даже граф на него управу найти не может. Судится и рядится со всеми соседями, знает, что канцлер его всегда выручит. Все судьи за него. И он кичится этим.

— Но главная беда ваших мест не барон. Волки — вот беда так беда, — продолжал монах. — Истинная кара египетская, не меньше. И если соседи ваши на своих землях худо-бедно их бьют, то в вашей земле раздолье им. Ни страху у них нет, ни разума.

— Я ими займусь, — пообещал Волков.

— Уж прошу вас о том, — произнес монах, крестя кавалера, — благослови вас на то Бог.

На том они и расстались. Монах пошел на север к жилищу своему, а всадники поехали вдоль западной границы на юг.

— А что у монаха с левой рукой? — спросил Сыч у Куртца, когда они отъехали подальше.

— Точно! — вспомнил Волков. — У него вся рука изрублена. И пальцы, и кисть. Кажется, пальцы у него не разгибаются.

— Говорят, что несколько лет назад напали на него волки, — сказал землемер, — и руку погрызли. Тут в пустынях ваших их и вправду много.

— Волки, волки, волки, — передразнил кавалер, — только и слышу о них, но не видел пока ни одного.

— Да как же! — воскликнул землемер удивленно. — Лошади храпят, чуют их дух, не слышите, что ли? Следы то и дело нашу дорогу пересекали. Не видели?

— Нет, я не охотник, следов не различаю, — отвечал Волков.

— Потому и не любит монах волков, что они ему руку погрызли, — произнес Ёган.

— Здесь все не любят волков, — заметил ему Куртц.

⠀⠀