Солнце начало садиться, он пошел на юг, ноги размять, и увидал Ёгана, который ехал на лошади во главе нескольких крестьян, что вели в поводу двух лошадей с телегой.

Ёган обрадовался, увидев Волкова, подъехал к нему, слез с лошади. Как и все вокруг, был он доволен и первым делом сообщил господину радостно:

— А земля-то у вас и вправду дрянь, сударь.

Бертье кавалер ударить не мог, а вот этому дурню очень даже хотел дать оплеуху. Еле сдержался.

А тот и не видит беды, дальше говорит все так же радостно:

— Вся земля красная, суглинок, пшеницу тут сеять без толку. Нипочем не взойдет, семена все равно что выбросишь.

Волков стоял и ждал, что еще веселого скажет это недоумок деревенский. А тот и не унимается:

— А вы поглядите, чем они пашут!

Он указал на телегу, проезжавшую мимо, но кавалер даже не повернул голову в ту строну.

— Сохой пашут! Без отвала, даже нож железом не обит. Палка одна. Себя мучают и лошадей мордуют, — рассказывал слуга, весело возмущаясь дуростью местных мужиков. — Дурачье! — Волков продолжал молчать и смотреть на него. Тут Ёган начал, кажется, что-то смекать. Он изменил тон, заговорил серьезно: — Плуг нужен, господин, хороший, с лемехом, с отвалом. И борона нужна, у них и бороны нет. И пара лошадей крепких, иначе хорошего урожая не дождешься. На такой-то земле постараться придется, чтобы хоть что-то из нее вышло. — Волков молча повернулся и пошел к деревне, а Ёган пошел за ним, все еще говоря ему: — А земли много, они и четверть того поля не распахивают, спрашивают, дураки, зачем им. А вот овес там взойдет, даже если сейчас сеять начнем. Думаю и гороха бросить — посмотреть, что выйдет. Горох — он трава неприхотливая. Вдруг пойдет.

Волков почти не слышит, что он говорит. А слуга не унимается:

— Если плуг и семена купим, ничего, что поздно, земля мокрая еще, можно больше ржи распахать, а дальше овес и чукта, десятин пять, на горох пустить. На проверку. Можем даже и тысячу десятин засеять. Земля-то ваша, чего бояться. Никому за нее платить не надобно! Только на семена потратиться. Как вы считаете?

Кавалер остановился, посмотрел на него и сказал строго:

— Ничего не нужно. Земля это бросовая, в оскорбление мне дана, в пренебрежение. Мне такая не надобна. Завтра поедем отсюда!

— Господин, — Ёган изумился, аж в лице переменился, — да вы что? Чего вы? Как так? Как бросовая, как поедем? Кто ж со своей земли уезжает? Какая-никакая, а своя, прокормимся с нее, да еще как. И козы будут, и коровы, и сыр варить Брюнхвальд начнет. Все будет, тут нужно руки малость приложить, и все будет.

Волков стоял-стоял, думал-думал и сказал ему:

— Руки, говоришь, приложить? Ну так приложи, будешь управляющим, раз так нравится тут тебе, и не дай тебе бог, — он потряс пальцем пред носом слуги, — не добыть тут достатку.

— Господи! — Глаза слуги округлились. Только что удивлялся, а тут перепугался. — Я управляющий?

— Ты. Раз так усердствуешь!

— Я? — все еще не верил Ёган.

— Да ты глухой, что ли, дурень? Кто ж еще, тут более нет никого, тебе говорю, — злился Волков.

— Так неграмотный я. — Ёган схватился руками за голову от ужаса.

— К монаху ступай, он научит, он учитель хороший, — сказал Волков. — Всех учит и тебя выучит.

— Господи, господи, что же мне теперь делать? Что делать?

— Первым делом найди мне человека проворного вместо себя, а потом список составь, что тебе нужно будет. Семена эти твои, плуги, лошади, — стараясь сохранять спокойствие, говорил кавалер.

— Список? — Ёган все еще сжимал голову руками и говорил сипло от волнения: — Это бумагу, что ли, написать? Так как же я ее напишу, если я писать не умею?

— К монаху иди, дурак, к монаху! — заорал Волков и быстро пошел от него, как только мог быстро, не хотел он больше никого ни видеть, ни слышать.

И так в этот вечер он был суров и мрачен, что больше никто с ним заговорить не решился. Сторонились его и слуги, и офицеры. Как стемнело, так он, отужинав, быстро ушел в свою палатку и лег спать.

➴ ➴ ➴

Зря он в город не пошел ночевать, там трактир бы нашел. Денег бы на хлеб и на палатки в людской с лакеями хватило бы. А тут вон как…

Ночь уже близится, солнце за холм садится. Дороги скоро видно не будет. Ее и днем-то не очень разберешь. Травой зарастает местами. Никого кругом, смотри, ни смотри — ни мужика, ни купчишки на этой дороге. Ни коров, ни домишек вокруг. Дичь да пустыня. И тишина, птицы уже умолкли. Только комары звенят.

Максимилиан ускорил шаг. Есть ему хотелось, — последний раз ел он еще днем, как приехали в Эшбахт, и всего-то кусок хлеба солдатского да немного сыра. Но это ничего, пуще голода его жажда мучила. Он взглядом искал воды, очень пить хотелось. На ручей он и не рассчитывал, уже и луже был бы рад. Лужи в низинах на дороге были, в колеях вода стояла. Вернее, не вода, грязь, сами лужи почти высохли. Так что дотемна он очень хотел найти лужу с чистой водой. Торопился.

Уже света было мало, когда он нашел глубокую лужу у дороги. Кое-как напился, вода была мутноватой с заметным привкусом. Глина.

Он уже хотел встать от лужи, как услышал шелест кустов. Хоть и не рядом они были, но тишина вокруг стояла такая, что слышалось ему все отчетливо. Юноша встал, принялся вглядываться в кустарник, на всякий случай руку на рукоять кинжала положил. Но ничего не увидел и решил поторопиться. Идти ему нужно было полночи, не меньше, так что пошел он быстрым шагом. А солнце уже спряталось почти, но на краю неба, на востоке, засветилась луна.

Слава богу, небо чистое, хоть что-то будет видно, иначе свалишься в чертополох в темноте-то. А еще и в овраг какой, их тут тьма тьмущая. Максимилиан шел, думая, что придет в полночь в деревню и поест что-нибудь у солдат. Хорошо бы бобов с салом и чесноком.

Застрекотали сверчки. Ну, хоть какие-то звуки, а то только шаги его слышно было да комаров звон. И как сверчки застрекотали, так стало совсем по-ночному темно. Лишь луна светила. Да толку от этого немного было — там, где свет ее падал на землю, еще что-то различить можно было, а где тень, темень, хоть глаз коли. Чернота.

И тут снова шелест. В тех кустах, что справа за спиной. Откуда? Ветра-то нет. Кусты неблизко, но юношу страхом пронзило от пяток до макушки, а на затылке волосы зашевелились, словно ветер был. Максимилиан обернулся резко, руку снова на кинжал, рука вспотела сразу, но не дрожит. Сам он глядит в ту сторону, откуда звук шел, а там ничего. Тишина и темнота. На всякий случай молодой человек стал читать «Патер ностер»^[22], то, что на ум пришло, хотя знал он и другие молитвы. В том числе и солдатские, что просят дух укрепить. Прочитав быстро молитву, сделал несколько шагов спиной назад, повернулся и пошел быстро, благо луна разгорелась и, кажется, светлее стало.

Наверное, показалось ему, не было ничего, но рука вспотевшая рукоять кинжала сжимала крепко, так идти ему было спокойнее. И он снова пошел, да так быстро, что только мог.

Но прошел юноша немного, сто шагов, не больше, и снова услыхал шелест и шум за спиной, снова пронзил его страх от пяток до макушки. Резко обернулся — снова ничего. Только луна да сверчки заливаются. Снова он стоял, снова читал молитву, всю ту же «Патер ностер».

И на ветер бы ему подумать хотелось, да нет никакого ветра.

Стоял он в нерешительности, не знал, что ему и думать, понять не мог: играет ли кто с ним, крадется ли за ним или кажется ему все это.

Максимилиан всю свою сознательную жизнь готовил себя к ратному ремеслу. А в нем не преуспеть, труса празднуя. И, собравшись с духом, он крикнул в темноту:

— Эй, не прячься, выходи, коли не трус!

А сам кинжал ухватил покрепче.

И еще страшнее ему стало, так одиноко и жалко звучал голос его в этой темной пустыне.

Никто не ответил ему. Ни звука в ответ не донеслось.

Сверчки замолкли на мгновение, перепуганные его криком, и тут же опять зазвенели. И ничего больше.

Но теперь он не верил, что ему чудятся эти звуки. Он повернулся и пошел опять шагом быстрым. Шел, считая шаги, не слыша ничего опасного, но кожей на спине чувствуя, что кто-то идет за ним. А перед ним низина, свет луны туда не достает, там темень непроглядная. Максимилиан стал быстрее идти, не разбирая дороги, лишь бы темноту скорее пройти. Побежал, даже не боясь споткнуться, и когда уже пробежал низину, что-то побудило его обернуться.

Тот страх, что он чувствовал до сих пор, и не страхом был, а так, робость легкая. А теперь его страх охватил, как холод, что сковывает до полной недвижимости. Едва дышал, как будто камнем тяжким ему грудь придавило. И глаз оторвать не мог от того, что видел. А видел он, казалось бы, немало.

Из сумрака, куда луна не проникает, да нет, не из сумрака, из мглы черной, изливаясь желтым светом, смотрели на него два глаза нечеловеческих. Смотрели пристально, неотрывно, бесстрастно. И ничего в этих бездонных глазах не было, кроме холода.

И он не вынес взгляда этого страшного, словно с ума сошел; забыв разум человеческий, кинулся Максимилиан бежать. Спотыкаясь в темноте, с дороги сбежал, влетел в кусты и едва не упал, об корни ногой зацепившись. А за кустами овраг, а там земля с камнями, и он по этой земле вниз скатился и стал дальше бежать, затем вверх из оврага полез, кинжалом себе помогая. И только как вылез, решился назад обернуться.

И лучше ему не стало: ждал он, что глаза те исчезнут, как наваждение, а они вдруг рядом оказались. Десять шагов, на той стороне оврага они, опять на него смотрят.

Тут он закричал:

— Что тебе, что? — И кинжалом замахнулся. — Не походи, коли жить хочешь!

И тут к нему стал разум возвращаться. Подумал юноша: «Разве бы кавалер так бежал бы? Разве отец его так от зверя бежал бы?»

И вспомнил, как однажды сказал ему кавалер: «Бежать — не позор, позор — от страха голову терять».

И хоть колотилось его сердце, и хоть приближались к нему страшные глаза, стал он торопливо размышлять:

«Что ж это за зверь, видно, что велик, видно, что страшен, но каков он? Бежать от него глупо, догонит, на спину прыгнет, и тогда смерть. Сражаться? Эх, была бы хоть кольчуга, тогда можно было бы, а так, с кинжалом одним… А вдруг он велик? Да велик он, велик! По глазам видать! Разорвет, кинжалом от такого не отмашешься. Эх! Не повезло. Может, укрытие искать? Да где тут?»

А тут он еще и дыхание зверя услыхал. Дышал он низко да с рыком. Большой это зверь. Как только юноша его сразу не расслышал?

Нет, не отмахаться от такого кинжалом. Максимилиан сжимал оружие крепко и, старясь не отрывать надолго взгляда от желтых, страшных пятен во тьме, стал поглядывать по сторонам. И тут удача его ждала. Луна так стала ярко светить, что на холме, в десяти шагах от себя, он увидел белое дерево. Дерево было старое, сухое, без коры уже, оттого и белело. И ветки на нем были низкие и удобные, чтобы схватиться. Тут же и кинулся юноша к нему, и услышал за спиной рык глубокий и недовольный. И хруст по кустам за собой.

Да такой хруст был, так трещали ветки, как будто животное не меньше коровы по кустам бежало.

Не оглядываясь назад, молясь о том, лишь бы не споткнуться в темноте, добежал и с разбегу прыгнул он на нижнюю ветку. Ветка без коры, сырая от вечерней росы, скользкая, едва не упал, едва из руки кинжала не уронил. Чудом схватился. Подтянулся. И тут же вверх, на другую, а с нее на следующую, выше. И выше. Одежда трещит на нем. И так лез он, скользя по дереву башмаками, пока мог. Пока ветки его держали и не трещали под ним. И на высоте в четыре человеческих роста уселся на ветку и обнял ствол дерева. Только теперь осмелился вниз взглянуть.

Там едва различимо двигалось что-то огромное. Может, и не с корову, но немногим меньше. Только глаза полыхали желтым в черноте. И смотрели глаза по-прежнему на Максимилиана, и приближались, не торопясь. Он еще крепче прижался к стволу дерева, еще крепче стиснул кинжал.

И тут это темное пятно вдруг рвануло к древу и ударилось о него.

Крепко было дерево, толст его ствол, не сгнил еще. Но юноша почувствовал, как колыхнулось оно, вздрогнуло от тяжкого удара.

Подумал Максимилиан, что это страшное существо стрясти его с дерева желает, как яблоко спелое с яблони.

— Уходи! — заорал он как можно более громко.

Вдруг исчезло все, вернее, глаз в темноте больше не было видно. Но вот дыхание было слышно, хрипело рядом, под деревом. И показалось Максимилиану, что хрип этот удаляется, но то всего секунду казалось. Тут же глаза засветились вновь, тут же хрип и рык послышались. И кинулось животное к дереву. Нет! Не к дереву, а на дерево. Тяжкий удар вновь сотряс стол, а за ним послышался глухой скрежет. Растерялся юноша, не понимал, что происходит, только вниз пялился на то, как под скрежет этот глаза желтые, адские, все ближе и ближе. Да так быстро все происходило, что и крикнуть он не успел. А они вот уже, рядом, присядь да руку протяни. И вдруг хруст, снова скрежет, глухой удар и рык раздраженный. А до юноши донеслась волна смрада, что только от животного быть может. И понял он, как близко к нему зверь был.

Максимилиан полез выше, хотя уже и опасно было лезть, там все ветки тонкие. Но он ставил ноги на них у самого ствола, где не переломятся. И залез еще на один человечески рост выше. Дальше лезть было некуда.

И вовремя, снова тяжкая поступь, снова глаза желтые снизу на него глядят. И снова дерево содрогнулось, снова скрежет. Понял юноша, что когти зверя так об дерево скребут. Глаза все ближе и ближе. Но теперь Максимилиан вдруг бояться перестал, он вспомнил, что рыцарь его вообще, кажется, ничего не боялся. Неужто же ему, оруженосцу Инквизитора, трусом прослыть? Не будет он дрожать. Нет! Присел он на ветке, обхватив ствол левой рукой, а правую с кинжалом над головой занес клинком вниз. И ждал, когда глаза приблизятся — чтобы проткнуть один из них сильным ударом. Или оба, если успеет.

Но опять, под скрежет когтей и звучный рык, зверь, не добравшись до него, повис на мгновение на дереве, царапая когтями ствол, снова упал вниз и снова глухо ударился оземь. И снова только звериная вонь от него осталась.

— Жаль, что ты не долез! — крикнул Максимилиан, сам своей дерзости изумляясь. — Уж больно хотелось твою кровь на моем кинжале увидать, чертов демон!

Ни рыка, ни хрипа в ответ. И глаз больше в темноте было не видно.

Где-то шагах в двадцати в ночной тиши хрустнула ветка. И больше ничего, только луна, звезды, сверчки да комары.

Максимилиан, все еще боясь упасть, спрятал кинжал в ножны и не без труда снял с себя пояс. И поясом своим, благо тот был нужной длины, привязал себя к стволу дерева. И при этом не уронил ни кинжала, ни кошеля. Слезать с дерева он точно не собирался, пока солнце не взойдет. И только тут он заметил, что берета на голове его нет. И от этого он сильно расстроился. То был хороший берет, подарок кавалера.

⠀⠀