Заспанный сержант городской стражи велел своим людям отпереть ворота, хоть и не по уставу это было, ведь солнце еще не взошло.

Волков, его подчиненные, офицеры Брюнхвальд, Рене и Бертье и землемер Куртц выехали из города, а за ними в своей великолепной карете ехала Агнес в сопровождении служанки Уты. Агнес была весела и бодра, хоть и темень на дворе стояла такая, что петухи еще не кричали. Она ехала в поместье своего господина и радовалась, потому что уже полагала его своим. И ничего, что оно принадлежит ее господину. Ничего! Он для нее господин, конечно, но для всех других она госпожой будет. Ей не терпелось доехать. Уж всему тамошнему мужичью она покажет, кто у них хозяин. Уж кланяться она их научит.

Напротив, с фиолетовой левой половиной лица сидела служанка. Она была не весела, не выспалась, спала в одежде, на полу, прямо у ночного горшка, без подушки и без одеяла, по-собачьи, как и наказывала госпожа. Спала дурно, но ничего не попишешь, сама виновата, раз госпоже осмелилась перечить. Тем более, что госпожа утром обещала ей найти подстилку. Только не от того, что жалко ей было служанку, а от того, что платье и передник Уты стали грязными, так как пол был не шибко чист. Лицо служанка пыталась замазать белилами, да разве такое замажешь? Хорошо, что темно, а то все смотрели бы.

Думали, что людей Бертье и Рене придется ждать вместе с обозом, но нет, солдаты оказались дисциплинированными и сами ожидали кавалера и офицеров у ворот. Это Волкову понравилось. Не врали Бертье и Рене, хорошие у них подчиненные. Тронулись в путь без проволочек, хотя было еще темно, а дорога далека от идеальной. Держались так, чтобы солнце вставало по левому плечу.

Путь их лежал на юг, в ту землю, что зовется Эшбахт и которую иные называют западным Шмитценгеном. В общем, ехали они в имение, в жалованный удел рыцаря Божьего, Хранителя веры, Иеронима Фолькофа, которого прозывают Инквизитором.

Возбуждение, волнение и желание скорее увидеть свою награду, что жили в нем уже несколько дней — и которые не могли свести на нет все разговоры о скудости его земли, — сразу пошли на убыль, как только стало светать.

Едва он хорошенько разглядел дорогу на юг, что вела к Эшбахту и его мечте, оказалось, что это жалкая нитка, две почти заросшие колеи от колес мужицких телег, что шли мимо бесконечных невысоких холмов, заросших жестким и корявым кустарником.

Вниз — вверх, вниз — вверх, и так до бесконечности.

— Весной тут в низинах вода стоит? — хмуро спросил Волков у землемера Куртца, разглядывая окрестности.

— И осенью стоит. Весной от паводка, если снег ляжет, а осенью от дождей.

— Тут, наверное, на телеге не проехать?

— Только верхом, — подтвердил землемер.

— И как же мужики урожай вывозят? — кисло спрашивал кавалер, не очень-то надеясь на ответ.

— То мне не ведомо, — отвечал Куртц. Внезапно он поднял руку и указал на восток. — Может, по реке, вон она, Марта, начинается. Тут ее истоки.

С холма открылся вид на реку, в проплешине меж холмов и кустов, в лучах восходящего солнца блеснула вода. Не река, а ручей еще, десять шагов, не шире.

— Марта! — воскликнул Брюнхвальд. — Вот как она начинается, а в Хоккенхайме так широка, что в утренней дымке другого берега не рассмотреть. А тут ручей ручьем.

— Кавалер, — произнес землемер, указывая вперед свободной рукой, потому что в другой он уже держал карту, — видите тот холм?

— Да, — буркнул Волков. — Прекрасный холм.

Холм как холм, разве что выше всех других, дорога его обегала слева. Ничего особенного.

— Там, где он кончается, — Куртц прочертил на карте линию пальцем, — там начинается ваша земля.

Вот она, оказывается, какая, его земля. Бурьян, репей в низинах да унылые холмы, заросшие барбарисом, козьей ивой и шиповником. Да и кусты-то чахлые, за исключением ореха, тот рос высокий. Кроме него только лопухи вокруг хороши. А на срезах холмов земля виднеется, вся желтая или красная.

Волков тем временем объехал холм, реку ему видно уже не было, да и пропало у него желание смотреть. Он позвал Ёгана. Тот тут же подъехал.

— Ну, видишь, что за земля вокруг?

— Дрянь земля, — беззаботно отвечал тот. — Суглинок поганый.

— Суглинок, — мрачно повторил Волков, озираясь. — Ни пахоты, ни лугов, ни покосов. Бурьян да орешник.

Говорил так, словно это Ёган виноват. Словно этот он ему лен даровал.

— Холмы есть, — неожиданно сказал тот, — трава под кустами есть. Мало-мало, а есть, козы прокормятся, а может, и коровы где поедят.

— Дурак, — сказал кавалер, — я, по-твоему, что, коз разводить должен?

— А что? А хоть и коз, — не унывал Ёган, — чем плохи козы? — Он на секунду задумался и продолжил: — Коза — она очень неприхотливая скотина. Болота, камень, лес — ей все нипочем, везде себе пропитание найдет. А от нее молоко, шерсть да шкура какая-никакая. И мясо еще, чуть не забыл!

Волков обернулся к людям, что шли за ним. Их было чуть не полторы сотни, и шли они в надежде, что им будет в его земле прокорм. Тащили и везли в обозе свой нехитрый солдатский скарб, инструменты, палатки, котлы да одеяла.

Конечно, не упрекнут они его. Ведь он не звал их с собой: ни их, ни офицеров, даже Карла Брюнхвальда не звал. Ничего им не обещал. Сами попросились. Но все равно было ему неприятно, что ведет он их в такую пустыню. А еще было ему немного стыдно. Стыдно от того, что все эти люди увидят, что наградили его бросовой землей. Кинули ему безделицу, мол, и так сойдет. Мол, каков сам, такая и награда, и вот от этих мыслей ему совсем тяжко становилось. И начинал он потихоньку свирепеть, как только увидел землю свою. Ехал, глядел на все угрюмо и не мог отделаться от мысли, что его обманули.

А Ёган, не замечая настроения господина, все еще трещал:

— Коза — она животное нужное, как по мне, козий сыр самый вкусный и полезный, вот, помню, дед мой покойник…

— Уйди, дурак! — рявкнул Волков.

Ёган сразу смолк и придержал коня, отстал. Ну его к лешему, господина, когда он в таком расположении духа.

— Чего он? — спросил у него Сыч, когда они поравнялись.

— Да как обычно, бесится, — с видом знатока отвечал слуга.

— Чего ему беситься? Весь в серебре, в золоте, землю ему дали, а он все бесится. Непонятно.

— Говорю же, блажной он у нас. Неугомонный. Думаю, ему Брунхильду надо, — предположил Ёган.

— Да ну! — усомнился Сыч. — Он от нее еще больше звереет иногда.

— Ну, тогда я не знаю, что ему надобно, — пожал плечами Ёган.

— И я не знаю, — ответил Сыч.

День уже шел к полудню, а дорога почти не изменилась. Только холмы справа стали заметно выше, а те, что слева, и те, что у реки, стали исчезать. Река стала шире, и видно ее с дороги было лучше. А почти прямая до сих пор дорога стала извиваться, чтобы обойти глубокие и резкие овраги, что тянулись с запада к востоку, к реке. Деревьев было мало, да и те все невысокие. Кустарник стал гуще, к Волкову подъехал как всегда веселый Бертье и сказал:

— Я так понял, что это уже ваша земля пошла?

— Да, — невесело отвечал кавалер. — Землемер говорит, что моя.

Не хотелось ему разговаривать с ним, ответил только из вежливости. Куртц только кивнул в подтверждение.

— Хотел спросить, может, я тороплюсь, но очень хочу знать, дозволите ли вы нам охотиться на ваших землях?

— А вы что, любитель охоты? — все еще из вежливости поинтересовался Волков.

— Страстный, — заверил Бертье. — Мой старший брат выгнал меня из поместья за то, что я охотился. Он мне воспрещал, он и сам был любитель, но я удержаться не мог. Как-то убил хорошего оленя, а егерь, каналья, донес на меня, брат меня и просил уехать в тот же день.

— А тут-то вы на кого собираетесь охотиться? — спросил кавалер. — Уж не на щеглов ли? Кто тут может водиться?

— Да полноте! — воскликнул Бертье. — Вы что ж, слепой? Разве вы не видите, что кабаний помет вокруг, следы дорогу пересекали раз десять. Они тут повсюду, такая земля, — он обвел рукой, — самая кабаном любимая. А еще волков тут много. Много.

— Да, волками этот край славится, — согласился с ним Куртц. — Поэтому местные мужики скотину и не держат. Говорят, от нее глаз нельзя отвести, тут же волки ею полакомятся.

Кавалер никаких следов не замечал, охотник он был так себе, охота — дело господское, а не солдатское. Но слова о местных волках он уже слышал не первый раз, поэтому и сказал Бертье:

— Охотьтесь, конечно, Бертье, но за одного убитого кабана я хочу получить две волчьи головы. Или на волков вы не охотитесь?

— Отчего же, конечно, охочусь, только вот… — Он замялся. Поморщился.

Кавалер кожей почувствовал, что будет сейчас деньги просить. Так и вышло.

— На волков охотиться я тоже не против, своя забава и в них есть, но вот без собак охотиться невозможно, особенно на волков. Да и шкуры их неплохи, в зиму очень даже хороши шубы из них.

Вот и началось. Волкова теперь интересовало, сколько денег он попросит. Бертье меж тем продолжал:

— Денег только у меня нет, но вот если бы вы дали мне семь талеров, то как раз на малую свору и хватило бы.

— Судя по деньгам, то не такая уж и малая ваша малая свора, — не удержался от колкости кавалер.

— Друг мой, сразу видно, что не знаете вы цен на собак! — воскликнул Бертье горячо. — Семь талеров — самая малая сумма, что возможна. Две суки за пять да два кобеля по монете, и то будут самые плохие собаки. Щенки будут необученные.

— Зачем же брать плохих? — не понимал Волков.

— Так хорошие суки от десяти талеров идут. Да и не хорошие они, а средние. Хорошие молодые трехлетки двадцать стоят. А кобели, у которых нюх выставлен и выучка есть, так тоже не меньше десяти. А если еще и порода, стать с экстерьером добрые, то их на расплод берут, такие суки и все тридцать тянут, сорок бывает. То, что я прошу, так то за щенков.

Очень не хотелось кавалеру деньги давать на такую блажь, и он еще раз уточнил:

— Тут точно волки есть?

— Есть, много, — сказал Куртц. — Иной раз едешь, а они на холм взойдут и сверху смотрят на тебя, стаями ходят.

— Неужто вы не видите следов? Они же повсюду, — горячо воскликнул Бертье. Он обвел рукой окрестности.

Ничего Волков не видел. Не до следов ему было всю дорогу. Любовался он пустыней, дикостью да скудостью земли, что лежала вокруг. Но, кажется, дать денег на собак придется. Если и вправду тут волки резвятся, коровники ставить нет смысла. А без коров и сыроварни тут делать нечего. А без сыроварни и Брюнхвальд уедет отсюда.

Почему-то Волков уже не сомневался, что Бертье, Рене и их люди уйдут, как только осмотрятся и поймут, куда он их привел. Так пусть хоть Брюнхвальд останется.

— Я дам денег на собак.

— Отлично, — обрадовался Бертье, — и не пожалеете, окупятся собачки, поначалу кабанятиной и шкурами волчьими, а затем и приплодом своим. Уж вы, друг мой, не волнуйтесь, будет у вас псарня не хуже, чем у других, я сам этим займусь. — Он говорил, как бы успокаивая Волкова. — Я собак люблю даже больше, чем лошадей. — Он глядел на кавалера, улыбаясь. — Ну?

— Что? — спросил тот.

— Давайте деньги, раз решились.

— Вы сейчас хотите? — удивился Волков.

— А что тянуть, мне ж обратно в город за ними ехать, — отозвался Бертье.

Волков вздохнул, достал из кошеля семь монет и вложил их в руку ротмистра.

— Телегу из обоза возьму и одного человека! — уже поворачивая коня, крикнул тот.

И ускакал тут же. По дороге что-то крикнул своему старшему приятелю и поехал на север.

Взрослый и разумный Рене, который, как и положено офицеру, всю дорогу ехал пред своим людьми, поглядел ему вслед и решил догнать кавалера, а догнав, спросил у него:

— Кавалер, дело к обеду идет, люди мои на ногах с рассвета, не угодно ли вам будет дать им отдохнуть и сделать привал?

Не успел Волков ответить, его опередил Куртц.

— В том нет нужды, господа, — он поднял руку, указывая вперед, — вон за той лощиной уже Эшбахт будет. Там и остановимся.

— Прекрасно, — сказал Рене и повернул к своим людям.

— Прекрасно, — мрачно повторил Волков, глядя вперед.

⠀⠀