— Вставай, — будила Анхен Ульрику, вороша ее волосы нежно, — вставай, родная моя.

Та уже давно такой ласки не помнила и даже обрадовалась сначала, а потом огляделась, увидела, что ночь, и испугалась:

— Сердце мое, что случилось?

— Вставай, уезжаем мы.

— Что? Как? — переполошилась Ульрика, вскакивая на кровати. — Отец наш, заступись, сердце мое, отчего мы уезжаем?

— Жив пес хромоногий, и в силе он опять. — Очень неприятно было говорить это благочестивой Анхен, но пришлось, ведь и вправду силен муж, да так, что не одолеть его ей. А вот о том, что девчонка заносчивая была тут и не покорилась, Анхен никогда бы не созналась. Ей о том говорить стыдно, и она продолжила: — Вставай, дорогая, дел много.

— Сейчас едем? — все сидела на кровати Ульрика.

— Сейчас! — взвизгнула Анхен. Не было сил этой дуре все объяснять. — Вставай! Ночью едем, сейчас, утром поздно будет.

— Отец наш, а кто едет, что брать? — Наконец Ульрика спрыгнула с кровати, одеваться стала. Путалась в подолах, торопилась. — Постель брать? Кого вперед будить будем?

Анхен схватила ее за лицо и зашептала горячо, чтобы поняла глупая:

— Ни постели не повезем, ни посуду, только ценное. И оружие. И будить никого не станем, только Михеля, беги к нему и вели мерина в возок впрячь, нет, пусть двух впрягает, и в тот воз, на котором парусина надета. В нем поедем. И больше никому! Слышишь?

Напуганная Ульрика кивала, поправляя платье; хотела она спрашивать, много у нее вопросов было, но понимала, что не время их задавать.

Они разошлись, Ульрика побежала к привратнику. Тот, как увидал ее, так перепугался, морда-то еще не заросла от когтей благочестивой, но женщина его успокоила, сказала:

— Беги, двух лучших меринов впряги в большой воз — тот, что крыт парусиной, и поспешай, а то Анхен гневаться станет.

Мужик побежал, не хотел он снова видеть гнев благочестивой. А Ульрика поспешила на шум, на шаги, что по дому шелестели. За сестрой своей названой.

Нашла ее в покоях матушки Кримхильды. Сиделка спала с открытыми глазами — видно, Анхен тронула ее, сама же Анхен из-под кровати старухи тянула тяжеленный мешок. А вот матушка не спала, с интересом на них смотрела.

— Доброй ночи, матушка, — присела Ульрика.

— Помогай, — сказала Анхен, и Ульрика потянула мешок с ней вместе.

То было золото, целый мешок золота, а еще из-под кровати Анхен вытащила мешочек из бархата, раскрыла его, убедилась, что шар чистого хрусталя на месте, и сказала:

— Давай, берись, не подниму одна.

Женщины вцепились в края мешка, но оторвать его от пола не смогли, вырвался он из рук.

— Волоком потащим, — решила Анхен.

А Ульрика прежде, чем взять край мешка снова, спросила:

— А как мы матушку возьмем? Вдвоем не осилим, надобно еще кого звать.

Благочестивая Анхен лишь глянула на старуху:

— А к чему тебе она, пусть тут лежит.

— Что? — удивилась Ульрика. — Мы ее не берем?

— Хватай мешок, дура, — заорала Анхен. — Ну, потащили.

Они поволокли мешок к выходу. Уже на пороге Ульрика глянула на старуху и удивилась: та из-под чистого накрахмаленного чепца смотрела им вслед и улыбалась, глаза безумные, злые и улыбка зла. Словно радовалась, глядя на их суету. И еще злорадствовала. Был бы голос у нее, так смеялась бы вслед и проклятия кричала. Той улыбки, или, вернее, оскала злорадства, Ульрика не забыла до конца своих дней. А пока тянули они тяжеленный мешок с золотом по тихому коридору приюта для скорбных жен.

Закинуть его без участия привратника они бы не смогли, он же помогал им сесть на место возницы — хоть и удивлен был, но вопросов не задавал. Не знал он, что госпожа Анхен может таким возом управлять. А она, видно, могла. Села уверенно на козлы, вожжи взяла, кнутом поиграла умеючи. Но прежде, чем уехали они и он за ними ворота запер, Ульрика сбегала в покои свои и принесла страшный, черный от застарелой крови нож.

И когда она с оружием влезла в воз, то склонилась к сестре и зашептала ей на ухо:

— А сундук с серебром, что в подвале стоит, когда заберем?

— Никогда, неподъемный он, тут оставим. И втроем его не унесем, и даже вшестером. А по частям брать — так весь дом перебудим и время потеряем, нам до рассвета из города выехать надо, а перед тем еще дело сделать, — отвечала Анхен.

А меж тем привратник ворота распахнул, тогда они и уехали. Даже слова на прощание ему не кинули, спасибо не сказали. А он и рад был, закрыл за ними и пошел к себе, согнувшись от боли в пояснице, вспоминал мешок с деньгами и молился, чтобы эти бабы страшные не вернулись никогда.

— И куда мы теперь? — спросила Ульрика.

— Поместье я купила в прошлый год, — отвечала ей сестра, уверенно управляя возом, а для служанки это было новостью, — да вот только о том знает один человек, а знать об этом не должен никто.

— И кто это?

— Нотариус Петерс.

— К нему едем? — начинала понимать Ульрика, зачем им был нужен нож.

— К нему, — сухо ответила Анхен.

Женщины слезли с воза рядом с богатым домом, оправили платья, подошли к воротам. Анхен стала громко и настойчиво стучать. Для того нож в руку взяла, им стучала. С другой стороны не сразу, но зашаркали ноги, и злой грубый голос спросил:

— Кто тут, чего вам, спят господа?

Анхен набрала воздуха побольше и громко, очень четко выговаривая слова, сказала, делая паузы между ними:

— Отвори. Мне. Дверь.

Ульрика так не умела, и потому с восхищением смотрела на подругу.

— Дверь? — переспросили из-за ворот с удивлением будто.

— Немедля! — почти крикнула Анхен.

Тут же загремели засовы и со скрипом отворилась одна створка. Анхен мигом протиснулась в щель и сразу двумя пальцами ткнула сторожа в лоб, приказав ему:

— Стой тут, не шевелись. Жди, пока вернемся.

И огромный мужик, что был ростом на голову выше ее, покорно замер. А Ульрика прикрыла ворота, и пошли они в дом, и хоть темно было, шли уверенно. На второй этаж поднялись, миновав комнату с прислугой, сразу в спальню хозяев.

Там лишь одна маленькая лампа горела на комоде, а в огромной кровати спали муж, жена, а промеж них двое детей. Анхен подошла, заглянула мужу в лицо.

— Он это, Ульрика, тронь его, чтобы не шумел, — сказала она, готовя нож, проверяя пальцем, острый ли. Острый.

Ульрика тем временем подошла к мужу и ткнула пальцами его в лоб. Он охнул во сне и дернулся, и тут же Анхен повернула его голову лицом от детей, уперлась левой рукой ему в висок и начала деловито резать нотариусу горло. А мужик, хоть и тронут был, хоть и в беспамятстве, глаза стал таращить в ужасе. Может, силился проснуться, очнуться от сна кошмарного, стонать пытался, хрипеть, стал руки слабые поднимать, отстраняться, сучить ногами, мешать делу.

— Руки ему держи, — велела Анхен, и Ульрика стала руки его ловить, наваливаться на него и… смеяться. Приговаривала:

— Ишь, и ловкий же какой. Неуемный.

— Не смеши меня, дуреха, — одергивала Анхен, разрезая горло нотариусу.

Кровь заливала уже не только подушку, но и ее платье. Рукава так все в крови черной были. Брызги горячие и на Ульрику летели, и на перины, и даже на детей, что лежали рядом.

Один из детей, мальчик лет шести, очнулся, открыл глаза и стал с ужасом смотреть на то, как какие-то женщины делают страшное с его отцом, зашептал что-то матери, Ульрика увидела это и сказала ему с усмешкой и ласково:

— Молча лежи, коли не спишь, не смей рта раскрыть. А то и за тебя примемся.

Мальчик окостенел от ужаса. Отец его уже лежал мертв, свисая головой с кровати, горло располосовано, от уха до уха — дыра черная. А кругом кровь, как на бойне. Все ею залито. Анхен уже закончила дело, нож на перину бросила. Стояла и с рук кровь стряхивала, на мальчишку смотрела. И Ульрика отпустила руки нотариуса, тоже вся перепачкалась.

— Помыться бы, — сказала она.

— Из города выедем и помоемся, — отвечала Анхен, — пошли.

Ульрика с перины нож вязла, обошла кровать и вложила его в руку спящей женщины смеха ради. Та проснулась, испугалась, рот открыла кричать, но Ульрика в лоб ее пальцами ткнула и сказала строго:

— До утра спи и ножа из рук не выпускай.

И подруги пошли на выход веселые. А мальчишка даже смотреть им вслед не посмел. У ворот мужик огромный стоял, как оставили его. Анхен остановилась рядом с ним и, все еще вытирая руки о передник, сказала строго:

— За нами запри и спи до утра, а про нас забудь.

И пошла на улицу, даже лба его не касалась. Это умение опять восхитило Ульрику.

Сестры сели в возок и поехали на северный выезд. Мимо загулявших пьяниц, горланивших песни, и визжащих у кабаков девок, рвущих друг другу космы за неподеленного богатого мужичка, мимо тусклых огней в маленьких окнах.

Ульрика все боялась спросить, хоть вопросов у нее была куча, сидела молча. Анхен уверенно управляла лошадьми — хоть и темно было, знала, куда править. Вскоре перед ними встала городская стража, застава на выезде стояла. Молодой стражник оторвался от костра и звонко крикнул:

— До утра не велено из города выпускать. Спать езжайте.

— Убери рогатки, дурень, — сказала спокойно Анхен.

И негромко вроде сказала, а стражники все услышали, от костра вставали, по голосу, видно, признали, спешили колья и рогатки с дороги убрать. И еще кланялись вслед уезжающему в темноту возку.

Ехали они не спеша, и Анхен руку свою временами клала на спину Ульрике, и волосы гладила ей пальцами, липкими от засохшей крови. И от этого Ульрика готова была ехать хоть куда, лишь бы с ней. С любимой.

А как светать стало, Анхен на пустынной дороге коней остановила.

Спрыгнула с козел, пошла вниз, в туман, что от реки полз.

Надобно ей было по малой нужде. Села, а вокруг так тихо, только кони ногами перебирают да уздой звякают.

И когда дело свое почти закончила, камень увидала. Круглый, ровный и тяжелый. И позвала Ульрику:

— Родная, иди сюда, облегчись тоже. Светает уже, побыстрее поедем, останавливаться не будем.

Ульрику звать дважды не надо. Спрыгнула с воза, прибежала довольная, села, подобрав юбки, и что-то спросить собиралась. Да не успела, встала Анхен над ней и ударила по голове камнем тяжелым. Сильно ударила, на чепце служанки сразу пятно красное растеклось. Ульрика на колено припала, за голову схватилась, глаза на подругу подняла и спросила удивленно:

— Так за что же, Анхен?

— Не Анхен я боле, и о том, что была ей, знать не должно никому, — спокойно отвечала красавица.

— Я бы и не сказала никому. — Ульрика трогала пятно на чепце.

— Так на дыбе, если попы спросят, разве умолчишь?

И ударила с размаху сестру и подругу свою еще раз тяжким камнем. Та повалилась на землю, только рукой еще упиралась, чтобы совсем не упасть, а второй рукой надумала голову прикрыть и говорила при этом:

— Зря ты так, сердце мое, никто тебя любить не будет, как я.

Но Анхен отвела ее руку и стала бить ее камнем, приговаривая:

— Не первая ты, кто мне говорит это. Уж прости, родная. Дальше я сама.

Когда Ульрика уже лежала не шевелясь, красавица встала во весь рост, кинула в траву камень, плечи расправила свободно. Осмотрелась, сняла с себя передник — за ночь он много крови впитал — и кинула его в репейник. Спустилась к реке, у воды села, смыла кровь с рук и лица, с волос и пошла к возу. Не спешила, поглядывала, как солнце поднимается. Мимо Ульрики прошла, даже и не глянула на нее. Села, взмахнула кнутом и поехала к новой своей жизни. Не впервой уже.

И не боялась никого, хоть была одна на пустынной утренней дороге. Все, кого можно было опасаться, там, за спиной остались, в прошлой жизни.

⠀⠀