Анхен вся в делах была, с утра затеяла простыни смотреть после стирки. Бранила дур, баб приютных, ведь сколько говорила им, что простыни ветхи и стирать их нужно бережно, а они как стирка — так рвут их. Не напасешься на них простыней.

— На тюфяках спать будете, коровы.

Но бранила она их беззлобно, так как все благополучно у нее складывалось и ждала она хороших новостей со дня на день. А может, и сегодня весть придет, кто знает. И тут вдруг закашляла — ничего серьезного, подавилась как будто. Словно в горле встало что-то и не отходит. И стала кашлять и кашлять, а оно там все стоит. Не откашливается.

Бабы, что простыни разбирали и вешали сушить, заволновались:

— Госпожа, все ли с вами ладно?

А она рукой им машет, мол, вешайте простыни, а сама продолжает кашлять. Но они смотрят на нее, побросали работу, стоят, волнуются. А она кашлем зашлась, аж надрывается; сгибается, разгибается и дерет им себе горло, смотреть страшно. Бабы за Ульрикой побежали, а благочестивая Анхен завалилась на только что выжатые простыни и дергается, воздуха ей не хватает. Ей одна из баб попыталась воды дать — Анхен и хотела попить, да расплескала на себя всю воду и продолжала кашлем заходиться, прекрасное лицо пунцовым стало. Прибежала Ульрика перепуганная, подругу взяла за плечи, встряхнула, прижала к себе, а та все кашляла, и заговорила Ульрика тихо и настойчиво, словно ругала кого-то:

— Отойди, отойди, оставь горло ее, сними руку с него.

Шептала, а сама стала сестру прижимать к груди, как дитя, поглаживая ее по голове, и Анхен вдруг задышала, сразу отлегло, кашель на убыль пошел, а как смогла говорить благочестивая Анхен, зашептала подруге:

— Прахом все, прахом.

— Что прахом? — спрашивала та, волнуясь. — Говори же, сердце мое.

Ничего не ответила Анхен, зарыдала и прильнула к плечу Ульрики. Прижалась к ней крепко, как от беды спряталась. И остальные бабы, что были тут, тоже почувствовали недоброе, плакать стали, глаза передниками вытирали, так перепугала их старшая сестра.

⠀⠀

⛧ ⛧ ⛧

Волков как будто и не лежал при смерти: поверить в такое было невозможно, но от болезни только худоба да усталость страшная остались. Сидел под вечер уже за столом в исподнем. Ел. Сам удивился, без памяти был столько дней, а очнулся — не болен, и чистый еще, как если бы мылся недавно, и одежда чиста. Только бриться нужно. За это он Ёгана хвалил, а слуга сказал, что мыть его помогали и Сыч, и монах, и даже Максимилиан немного — воду носил. Про Агнес ни слова, ведь она не участвовала — а что ждать от дурака деревенского? Впрочем, то, что это она его от лютой болезни спасла, кавалер и сам знал.

Костляв, небрит, волосы сальны, как у приказчика какого из тех, что в купальню не ходят. Ест ложкой похлебку из бобов с говядиной, хлеб не ломает на тарелке, кусает горбушку. Рубаха проста, как у мужика, исподнее тоже, босые ноги на дорогом ковре смотрятся нелепо. Разве так господин должен жить и есть? Солдафон он и есть солдафон, хоть графом его назначь. Все не так у него, как надобно.

Агнес, сидя за столом напротив, молча смотрит на него неодобрительно. Он взгляд ее поймал, но есть не перестал, ложку не бросил. Засмеялся:

— Голодна?

— Сыта. Благодарю вас, — отвечала она, показывая, что недовольна.

— Чего ты зла?

— Отчего же зла, не зла, устала с дороги.

— Устала? Да как же ты устала, раз не торопясь ехала? — говорит он с усмешкой, а сам ест.

Вот тебе и на, вот и благодарность. Агнес летела, возницу замордовала, понукала и понукала его, как мерина старого и ленивого. Все бока и зад в тарантасе отбила, спала невесть где, ела непонятно что, жизнь ему в который раз спасла, и тут на тебе. Не торопилась!

Девушка аж рот раскрыла от такого. Готова заорать была, Ёган даже нахмурился и сморщился, ожидая визга, да тут кавалер улыбнулся, ложку бросил:

— Ладно, ладно, шучу, молодец ты у меня. — Поманил рукой: — Иди сюда.

Надо было бы ей посидеть, подуться, показать, что не собака она, которая к хозяину бежит, как только тот поманит, да не выдержала: господин позвал к себе, разве усидишь. Раскраснелась и пошла вокруг стола, и ничего, что его холопы смотрят. Пусть смотрят.

Подошла к нему, он обнял ее за талию, прижал к себе, по спине погладил, притянул ее головку, поцеловал в щеку и висок и хвалил:

— Умница ты моя. Спасла опять.

И по голове ее гладил.

А не так, все не так, как надо, делал он. Не того она ждала. Будь на ее месте Брунхильда, так он ее бы за зад трогал, а не за спину. Или за грудь брал бы, прямо пред холопами, он не шибко стеснялся, мог девке грудь пятерней сдавить или даже через юбки за лобок ущипнуть, да так, что Брунхильда звала его похабником и смеялась, и краснела совсем не от стыда. А потом, гордая, уходила, господину кукиш показав.

Поцелуйчиков отцовских в щечку да в лобик, поглаживания спинки Агнес мало было. Но она постояла рядом, даже обняла его, виду не показав, что не так он ее гладит. Тут он ее по заду и похлопал, отправляя на свое место, но не так, опять не так. Так и дочь похлопать можно. А она что, ему дочь, что ли? Нет!

Волков снова стал есть свой солдатский харч, и ел его с удовольствием, а монах принес ему лекарство в стакане:

— Пейте.

— Что это? — заглянул в стакан кавалер.

— Зелье для силы, имбирь, солодка, еще кое-что, пейте. И с каких это пор вы стали у меня рецепты спрашивать? — говорил назидательно брат Ипполит.

— Все меня отчитывают, даже монах уже начал, — смеялся Волков, выпивая зелье.

И все, кто был в покоях, улыбались с ним. Все, кроме Агнес. Она по-прежнему была серьезна.

А кавалер как поел, так спать лег, и то ли от зелья монаха, то ли от слабости, до утра он уже не проснулся.

И Вацлав в этот день за деньгами не приходил. Только покои Агнес показал и, узнав, что она довольна ими осталась, исчез. Та и впрямь была довольна жильем. Кровать хороша, и ковер есть, и стол с посудой, и комод с подсвечником, и жаровня небольшая, и даже таз с кувшином медные, что приличной девушке очень кстати. И ваза ночная, чтобы по нужникам ночью не ходить, коли приспичит. Только вот прислуги у нее не было. Не самой же с горшком ходить и мыть его. Откуда такое только взялось у деревенской девочки? Об этом она с господином говорить думала, как только встанет он.

К вечеру она просила себе ужин, его подали ей в покои, и он оказался изыскан, а вино принесли в удивительно красивом высоком графине белого стекла, что прекрасно звенело, если слегка бить его ножом. Агнес ела опять паштет и баранье ребро, стучала по графину, и так весело ей было, что смеялась она, слушая, как он звенит.

Но после спать она не легла. Дождалась, что придет человек, уберет ужин и зажжет ей свечи. Как он ушел, села читать книгу, что нашла в комнате у господина. Такой книги у него раньше не было. Чтиво ей показалось интересным, но если бы кто видел ее, то сразу понял, что не книга держит ее ото сна, не ложится она спать потому, что ждет чего-то. Времени нужного ждала молодая госпожа, и как оно наступило, пошла она в покои Волкова. Ступала тихо, юбки подобрав. Максимилиан, что дежурил в его покоях, сразу отпер ей дверь, ни слова не спросил, так как она палец приложила к его губам. И словно сник он, хоть и говорить собирался. Сел на стул и словно задумался глубоко о чем-то сразу. А девушка прошла в спальню кавалера и, заперев засов, стала разоблачаться, не торопясь, по-хозяйски, словно жена пришла к законному супругу своему. Разделась догола, но под перины не прыгнула. Снова взяла с пояса ключи, отперла сундук, вытащила из мешка шар. Давно она скучала по нему, теперь вот он — в руках, села на постель с ним, смотри хоть до утра, пока глаза не заломит. И стала глядеть в него. И, как всегда, довольно ее лицо было, но не одних удовольствий искала девочка, не просто посмотреть в стекло хотела, а заодно и выяснить, кто ж господину ее такое послание сильное отправил, что он под ним и недели не протянул бы, не явись она. Знать девочка ее хотела, ее и искала в стекле. И нашла. Увидела глаза ее. Были те глаза необыкновенной красоты, таких глаз Агнес не видела никогда. И смотрели они строго, не зло и с любопытством — так, наверное, глядит старшая любящая сестра на младшую, вдруг нашкодившую.

Агнес не спряталась от прекрасных глаз, шар не убрала, а ответила взглядом смелым, неуступчивым. Дерзкой уже стала девочка, что еще недавно мыла столы в вонючем трактире далеко отсюда, в глубоком захолустье. Теперь она считала и чувствовала себя сильной — а почему нет, когда ей все удавалось, вот и господина спасла в который раз. Потому и не испугалась, смотрела с вызовом, а потом будто поняла что-то. Оторвалась от стекла, погладила шар рукой и спрятала его в мешок, а мешок в сундук, оделась быстро, обулась и, даже не глянув на спящего Волкова, вышла.

Максимилиан жег свечу, продолжая листать старую книгу брата Ипполита, и даже не взглянул в ее сторону, когда она прошла мимо, даже головы не поднял, когда дверь негромко за ней стукнула. Только пламя свечи качнулось, словно от сквозняка. Спроси кто у него, так он даже и на Святой Книге клялся бы, что никто вечером господина не посещал.

Агнес зашла к себе за плащом и тенью по лестнице вниз, в конюшню, где ее тоже никто не увидал. А оттуда на улицу. Хоть и темень была на дворе, и город чужой, шла она уверенно. Знала, куда шла.

⛧ ⛧ ⛧

Ни стучать, ни звонить не пришлось. Едва девушка приблизилась к двери, как та отворилась, словно ждали ее, шаг каждый слушали. На пороге стоял не привратник, а та самая, чьи прекрасные глаза Агнес только что в шаре видела. И была эта женщина так красива, что Агнес растерялась. А та держала лампу, улыбалась и говорила:

— Ну здравствуй, сестра, дозволь, взгляну на тебя, а то через стекло не рассмотрела.

Она осветила девушку, поднеся к ней огонь.

— Здравствуй, сестра, — отвечала Агнес, даже присела вежливо. Ждала терпеливо, пока благочестивая Анхен ее изучит.

— Ступай за мной, рада я, что ты пришла. Поговорим.

Они прошли в залу столовую, встали у стола, на него поставили лампу.

— Значит, это ты мой гостинец, что слала я мужику хромому, нашла?

— Значит, я, — отвечала Агнес, изображая из себя скромницу. Мол, и сама не знаю, как мне это удалось.

— И сколько лет тебе? Шестнадцати нет?

— Нет.

— А псу хромому зачем служишь? За серебро?

— Нет, серебра я бы и без него нашла.

— А, — догадалась Анхен и не поверила своей догадке, — люб он тебе, постель с ним делишь?

Агнес почему-то не ответила, хотя и знала, что сказать.

— Неужто постель? Да как же так, мужи тебе любы? Да и стар он для тебя. Ему уже тридцать три, наверное. И хром он. Что ж в нем тебе? Рост высокий да плечи широкие?

Агнес опять не ответила, растерялась, вдруг сомневаться стала. Но ей очень приятна красота Анхен была, глаз не отвести.

— Скажу тебе, сестра, что мужики истиной сладости дать не могут, берут женщин зло, пыжатся, пыхтят, да толку мало, только козлом смердят или псом невыносимо. — При словах этих Анхен подошла к девушке, положила руки ей на плечи. — А разве сестры не прекрасней мужиков?

И тут она поцеловала Агнес в губы, сладко и долго, и Агнес, чувствуя и губы, и язык прекрасной женщины, оторваться не могла, пока та сама не остановилась и не сказала ей:

— Ладно, возьму тебя к себе, будешь при мне, сейчас пойдем в постель, а после уже решим, что с твоим псом хромым делать.

При том она улыбалась, как госпожа ласковая, и гладила девочке щеку так, словно кошку ласкала.

И все бы прекрасно, да покоробил Агнес тон этой удивительно красивой женщины. Всего одна фраза, взгляд, жест — и перевернулось все. Говорила она с Агнес свысока, словно с младшей, и очарование сошло тут же. Никто не смел обращаться к Агнес в таком тоне, разве что господин. И не так уж он смердел, даже когда сапоги снимал. И он — господин! Муж! Воин! Под его взглядом у других мужей колени гнулись, а тут ей указывает женщина, пусть и прекрасная, пусть и искусная, но искусство ее Агнес только что разгадала. Отчего же тогда у красавицы этой высокомерие в словах? И ответила она холодно, глядя на Анхен с достоинством:

— Недосуг мне.

— Что? Как же недосуг? — искренне удивилась прекрасная женщина, и в словах ее уже не было высокомерия, она стала Агнес за руку брать, к себе прижимать. — Куда же ты спешишь, ночь на дворе?

Но Агнес теперь уже не поворотить назад, не терпела она такого обращения, так как сама была высокомерна. А еще больше не переносила снисходительности к себе. Не кошка она, чтобы по щекам ее гладить рукой господской. Был у нее уже господин, и того она едва терпела, а уж баб точно не собиралась. И сказала Агнес красавице, что ждала ее ответа:

— Недосуг мне, да и тебе спешить надобно.

И вырвала у Анхен свою руку.

— Мне спешить? — растерянно удивлялась Анхен, и тон ее сделался уже не тот, что прежде. — Да куда?

— Да уж подальше отсюда, — спокойно отвечала Агнес. — Господин мой не по зубам тебе, он хоть, как ты говоришь, хром, стар и козлом смердит, а ты костром сама смердеть будешь скоро, коли не уедешь.

И встретились две пары серых глаз, и поняла женщина, что девочка не уступит ей ни в чем, что она ровня ей. И Анхен спросила:

— И когда же ехать мне?

— Утром поздно будет.

Да, девочка была ровней ей, Анхен так и думала теперь, глядя на Агнес.

А вот Агнес уже так не считала. Смотрела она в прекрасные глаза и млела от мысли, что гнется красавица, уступает, что она сильнее ее в главном, дух у нее был как железо. Господину под стать.

— Так ты думаешь, мне уезжать пора? — уже заискивающе спрашивала благочестивая Анхен.

— Прощай, сестра, — Агнес, холодно улыбаясь, пошла к выходу.

Анхен шла следом, лампу несла, поднимая повыше, чтобы гостье путь освещать, хотя прекрасно знала, что девушка в темноте видит не хуже ее. И рука с лампой дрожала.

Когда Агнес вышла на улицу, то радовалась, а если бы могла громко смеяться, смеялась бы, поднимала бы глаза к небу и хохотала так, как никогда прежде. Только не умела она это делать громко. Всю жизнь смех ее был тих, да и мало его было у нее в жизни. Ну и ладно. Все равно — никогда еще она не была так счастлива, теперь она знала, что сможет все. Все! Нет преград для счастья ее. Первый раз в жизни она чувствовала в себе силу. Такую силу, что не только Ёгана или Брунхильду согнет, а любого на колени поставит. И не было для этой маленькой девочки чувства прекраснее. И этот темный город ей очень нравился. Все самое лучшее, что случилось с ней, произошло тут.

Она почти бежала в гостиницу и не знала того, что в это же время к городу подходят измотанные пятью днями переходов добрые люди при хорошем железе, доспехе и обозе из трех телег. И было их сорок два вместе с двумя сержантами. А впереди них, на уставшем коне, едет старый воин, коего зовут Карл, а по отцу он Брюнхвальд. И спешит он по зову дружка своего, который сейчас спит в самых дорогих покоях, что можно снять в городе за деньги.

⠀⠀