Управляющий гостиницей Вацлав отдавал распоряжения на кухне и не видал, как от конюшни вышел в зал молодой человек, остановился, оглядел почти пустую столовую и потом подал знак. И тут же, захлебываясь от попыток сдержать смех, две молодые женщины бегом кинулись к лестнице, что вела наверх в богатые покои. Туда они побежали втроем, спотыкаясь и смеясь, пока не скрылись в коридоре. Один из слуг, что мыл стол, взглянул им вслед, да и только. Эка невидаль: девок в покои богатым господам повели. Повел-то не чужой, повел мальчишка того опасного кавалера, перед которым сам Вацлав заискивал. Слуга и забыл про то сразу. Не его это дело, он больше о том и не думал. Стол надо было мыть.

— О господи, как тут хорошо! — защебетала Бьянка, как только Максимилиан распахнул дверь. — А эти стаканы, о мой бог, какие стаканы.

— Хорошие стаканы. — Ульрика взяла один из них, повертела в руках — видно, они ей и впрямь нравились.

— И ковер, — восхищалась Бьянка. — Ульрика, смотри, какой у них тут ковер.

Максимилиан все еще вспоминал запах Бьянки, а тут и горд стал за те покои, в которых живет его господин, словно это были его собственные покои.

— А спальня там? — интересовалась Ульрика. — Можно нам и постель поглядеть?

Жестом гостеприимного господина юноша пригласил дам в спальню, и первая побежала туда Бьянка:

— Ульрика, погляди, какая тут постель!

К ужасу Максимилиана, она запрыгнула на кровать, легла на край так, что ноги свисали. Оперлась на локти, чепец с головы почти упал, великолепные волосы струились по плечам, и глаза ее были так ярки от веселья, что хотелось на них глядеть и глядеть. А еще юношу радовало, что не полезла она на кровать кавалера с ногами. Ну как такую не любить.

Ульрика вошла в покои, улыбаясь, оглядывалась:

— И впрямь тут государю жить. Не врали люди. Не видела я места лучше.

Она подошла к кровати — та была настолько высока, что Бьянка ногами до пола не доставала; присела рядом с подругой, поглядела на кареглазую красотку и с улыбкой произнесла:

— Молодой господин все показал нам, как мы и желали, видно, придется тебе, подруга, с ним расчет вести.

Максимилиан и не понял сразу, какой такой расчет, а вот Бьянка улыбалась так, что на щеках ямочки вылезли, раскраснелась, дышала заметно, смотрела на него ласково и говорила:

— Так я и не против с господином Максимилианом рассчитаться. Пусть цену назначит, расплачусь сполна.

Она рот свой раскрыла, зубы белые, по губам язык скользит — взгляд от нее не оторвать. Вот юноша и смотрел на нее как завороженный, не двигался и не говорил ничего. А что он сказать ей мог, кроме как лепетать про красоту ее ангельскую.

Видя его нерешительность, Ульрика нагнулась, захватила подол подруги и одним махом задрала все юбки Бьянки так, что и чулки стало видно все… И не только чулки, но и все… И, господь милосердный, и живот весь.

А Бьянка как лежала на локтях, так и лежала, юбки оправить и не пыталась даже, и ничего, что юноша смотрит, пусть любуется, рот разинув. Только еще пуще раскраснелась лицом, еще глубже дышать стала, не застеснялась даже и улыбалась, словно нравится ей взгляд Максимилиана, да еще и ноги развела, словно приглашала: смотри, мол, какова я. Ульрика же в волосы ее, что дозволено видеть только мужу, запустила свои пальцы тонкие, взъерошила их, не смущаясь, как свои, потом поглаживала черные завитки и говорила тихо и томно, глядя при этом на юношу:

— Ну так что, молодой господин, возьмете от Бьянки вот эту плату?

Кто бы отказался в его возрасте. Максимилиан и рад сказать, что возьмет, да слова пропали у него. Молчал он, остолбенел от вида прекрасной женщины, едва дышал. Руками вспотевшими колет поправил.

— Или не нравится вам Бьянка, — с притворным удивлением говорила Ульрика, все трогая и трогая эти черные соблазнительные волоски на теле смуглой красавицы.

И опять Максимилиан не мог ответить, а ведь хотел.

Тут Ульрика как самая старшая из всех, кто был в спальных покоях, взялась руководить подругой:

— Ну что ты лежишь, развалила лытки, корова, видишь, господин Максимилиан в замешательстве, так помоги ему.

— А что нужно-то? — спросила та. Она и сама удивлялась, отчего молодой господин не идет к ней, не стремится брать ее.

— Так встань да расплатись с господином ртом, а то он от волнения сам ничего не сделает. Видишь, как заробел от красоты твоей.

Ульрика засмеялась, а Бьянка, к огорчению Максимилиана, спрыгнула с кровати, одернув юбки, и тут же к радости его, пришла и встала перед ним на колени, снизу на него глазами своими удивительными смотрела, улыбалась, а руки ее ловко и со знанием дела стали развязывать тесемки панталонов его.

Максимилиан замер, смотрел на нее с изумлением и не говорил ничего, не дышал даже. Словно вспугнуть боялся редкого, красивого зверька, что увидал случайно. А она все делала сама ему, делала и с желанием, и с умением. Мастерица была Бьянка в таких делах несмотря на то, что молода.

А Ульрика, увидев, что у них все ладится, отвернулась и стала разглядывать все вокруг, и взгляд ее остановился на кровати. Вернее, на высокой и резной спинке ее. Это было то, что ей нужно. Она кинула взгляд на Максимилиана — не смотрит ли. Нет, он безотрывно глядел только на красавицу Бьянку сверху вниз.

И тогда Ульрика достала из шва рукава на платье черную швейную иглу и, подойдя к изголовью и просунув руку между стеной и спинкой кровати, воткнула с усилием иголку в дерево спинки. Все, дело было сделано. Тут же отошла и стала смотреть в окно и ждать Бьянку. А умелицу ждать пришлось совсем недолго, она быстро справилась с мальчишкой, девица вдруг замычала, потом смачно плюнула прямо на пол, достала платок из лифа платья и, смеясь, стала вытираться.

— Что ж ты смеешься, дуреха? — с легкой укоризной спрашивала ее Ульрика.

— Так молодой господин чуть не потопил меня, — продолжала смеяться смуглянка. Своим платком она вытерла все Максимилиану и сама стала завязывать на его панталонах тесемки. И говорила при этом, все еще смеясь: — Видно, что господин Максимилиан Великий пост держал, силу копил, вот оно мне все и досталось, накопленное.

— Так зато и не уморилась ты, все быстро прошло, — говорила Ульрика, едва пряча насмешку.

Молодые женщины стали звонко смеяться, а юноша только теперь приходил в себя, он тоже улыбался. Но улыбка его была дурная, словно обалдел он.

Когда с гардеробом его Бьянка управилась, то встала с колен и, обхватив шею юноши руками, поцеловала его в щеку.

Он пытался ее обнять и задержать, но Ульрика потянула подругу за руку на выход и говорила ему:

— Пара нам, молодой господин, пойдем уже, спасибо, что показали нам покои.

— И вам спасибо, — отвечал Максимилиан грустно, он очень хотел поговорить с Бьянкой и было пошел за ними, но Ульрика его остановила:

— Не провожайте нас, сами дорогу сыщем, доброго дня вам.

— До свидания, — только и вздохнул юноша. Дозволь они ему, так и побежал бы за ними.

Но сказали ему женщины не ходить, он и не пошел. Сел на стул, стал растирать лицо руками, словно спросонья, постепенно приходя в себя, и начал думать, как бы сыскать прекрасную Бьянку, чтобы без Ульрики была, и, может, хоть поговорить с ней или подарок ей купить. Любит ли она пряники, или платок какой, или еще что… Но мыслей, где ее найти, у юноши не было. Вот Сыч или Волков помогли бы, будь надобность, но им о ней он говорить не хотел. Максимилиан встал и пошел в конюшню, а оттуда поехал в трактир, где завтракал кавалер.

⛧ ⛧ ⛧

…Безделье. Солдаты, даже бывшие, не понимают, как может надоесть безделье. Праздный день — это день, когда можно ничего не делать. Не маршировать с двумя пудами веса на плечах потому, что телег мало, не ставить или собирать палатки, не искать хворост и не рубить дрова, не готовить еду, не править доспех к бою, не окапывать лагерь, не выходить в дозор или на заставу. Не ждать на стене штурма, не готовиться под стеной к нему. Праздный день — это день сплошного удовольствия. День, когда нет войны. И еще это день, когда тебя, скорее всего, не убьют.

Безделье уж точно не тяготило Волкова. Тем более что и рука зажила, и шрам на голове затянулся, и глаза стали как раньше. Он мог сколь угодно долго сидеть в чистом, что не по карману многим, кабачке, с хорошей едой и хорошим пивом. Тут были расторопны слуги и услужлив хозяин. Перед ним стояла огромная тяжелая кружка из плохой глины, к тому же кривая, а вот пиво в ней пенилось свежее, бодрое.

Кавалер ждал курицу, жаренную с вином и чесноком. Остальные его люди собирались подкрепиться бобами с мясной подливой, тоже пили пиво, переговаривались, Сыч с Ёганом опять бранились без злобы, а монах думал, как выклянчить у господина полтора талера на новую книгу. Он нашел очень хорошую, с чудесными гравюрами и интересную, а то его старую книгу все выучили наизусть.

А вот про Эльзу Фукс никто не вспоминал. Была да сплыла, сбежала девка. Ну и Бог ей судья.

Волков смотрел по сторонам на людей, что тоже трапезничали, на ловких разносчиков, на девок, что искали себе работу не борзо, не нахально, а с шутками да с подходцами. Одна ему даже приглянулась, хоть и выдался вчера дурной вечер да с дурной бабой, но желание-то у него не пропало. Бабенка была не стара и не костлява, румяна и крепка телом. Она то и дело призывно поглядывала на кавалера, видя его интерес. Он и поманил ее к себе пальцем, а та с радостью чуть не бежала, быстро подошла к столу, присела низко.

— Как звать тебя? — спросил Волков.

— Катарина, господин.

— И сколько ж ты денег берешь, Катарина?

— С вас двадцать крейцеров возьму, вы авось не батрак и не подмастерье, — чуть замялась девка, думая, как бы не прогадать с богатым господином.

— Двадцать крейцеров? — кавалер переспросил так удивленно, словно для него были это большие деньги.

— А что ж, много? — еще больше волновалась она. — Так всю ночь служить вам буду, я не устану.

Он поймал ее за юбку, потянул к себе, приобнял, потом помял ей зад, словно круп лошади смотрел. Зад оказался тверд, и кавалер улыбнулся.

— У меня и грудь хороша, — сообщила Катарина, — не висит еще. Берите, господин, уж не пожалеете, каждый пфенниг отработаю.

Он похлопал ее по заду и сказал:

— Ладно, дам тебе двадцать крейцеров. Как стемнеет, приходи в трактир «Георг Четвертый», спросишь кавалера Фолькофа.

— Приду, а вы уж меня не забудьте. — Она не ушла и продолжила: — Может, задаток мне дадите?

— Пива себе закажи или еды, я заплачу, ступай, — закончил разговор кавалер.

Она ушла, а Волков остался с кружкой пива ждать курицу, и безделье ему никак не надоедало. Совсем. Так бы и сидел всю свою жизнь, ждал бы курицу и пил пиво, встречая вечер, чтобы потом повалиться в мягкие перины с крепкозадой Катариной.

Только вот не в этом городе. Здесь он чувствовал себя как в крепости осажденной, кольчугу под колет надевал. Туфли не носил, всегда в сапогах был — в туфлях стилета не спрячешь. Садился лицом к двери. И каждый день обедал в новом кабаке. Как тут жить, если думаешь все время, что отравить тебя могут. Нет, точно не в этом городе он хотел бы бездельничать.

Пришел Максимилиан, сказал, что почты не было. Сел за стол, стал от хлеба куски ломать, бобов дождаться не мог. Проголодался. Кавалер попросил снова пива. А что ему еще было делать? Только ждать. Ждать писем и людей. А вот станут ли ждать те, по чью голову он приехал в город, он уверен не был. Скорее всего, они что-то предпримут, одним кольцом отравленным дело точно не кончится. Поэтому и кольчугу он надевал, и с оружием не расставался.

…После завтрака, что стал обедом, он и люди его снова проехались по городу и купили книгу, которую нашел монах. Волкову и самому хотелось нового, интересного чтения, а книга, хоть и стоила огромных денег, оказалась именно такой. Подлец библиотекарь, увидев их в своей лавке, сразу смекнул, что книга им нужна, и ни крейцера не уступил. Как Волков ни торговался с ним, остался непреклонен.

— У меня в Рютте за такие деньги шесть коров купить можно, — раздраженно бубнил Ёган.

— Так то коровы, а то книга! — философски замечал библиотекарь.

— Шесть! Шесть коров! — не унимался Ёган, перст к небу вздымал.

— Так ступайте, сударь, да купите коров, — меланхолично замечал торговец. — Коровы, видно, вам милее книг.

— Дать бы тебе по башке, — сжимал огромный мужицкий кулак бывший крестьянин.

— А сие уже не в рамках допустимой полемики, — говорил торговец и с опаской косился на кулак. — Так можно и в стражу попасть.

— Стражу… самого тебя надо в стражу, ты жулик, — поддержал Ёгана Сыч. — Вон морда какая хитрая. Чего в книжке твоей такого ценного, что аж целых полтора талера просишь?

— Господин монах, отчего у вас такие спутники злые и неразумные? Не хотите книгу брать, так не берите, а зачем же коров тут считать, кулаками грозиться, — искренне не понимал торговец.

Брат Ипполит делал жалостливое лицо и смотрел на кавалера, а тот хоть и злился, что мошенник не уступил ни монеты, но книгу купил, самому она была интересна.

Вернулись в покои, Ёган сходил за пивом и все сели за стол. Монах, светясь от радости, стал читать книгу и показывал в ней картинки, которые всем понравились. Там описывалось, как ловить разную нечисть, и гравюры к текстам просто изумительные.

И Волкову тоже было интересно, да что-то почувствовал он себя нехорошо. Монаху ничего говорить не стал, капель никаких не просил, просто встал да пошел, лег полежать.

И вдруг ногу стало ломить. Хотел перевернуться, лечь поудобней, чтобы ноге спокойно было, а тут так в плече кольнуло, словно иглой ткнули. Разозлился, с чего бы так, весь день все хорошо шло. Сел на кровати и позвал Ёгана, чтобы помог раздеться — сам ни в силах и ногу согнуть. А Ёган и говорит:

— Господин, да никак жар у вас. Огнем от вас пышет.

— Тогда скажи монаху, пусть отвар какой даст. — Волков уже сам понимал, что заболел.

Слуга ушел и тут же вернулся:

— Господин, там девка пришла, что давеча вы в трактире встретили, гнать ее?

— Гони, дай пять крейцеров и гони, — отвечал рыцарь, ему сейчас не до девок стало.

— С чего бы? Не заработала она. Только пришла.

— Дай, говорю, — настоял кавалер, — она свой договор исполнила.

Ёган ушел, что-то бурча, а Волков стал ждать монаха, хотел выпить настой и закрыть глаза, и чтобы утром проснулся, а все уже хорошо. И вскоре монах принес ему такой настой. И был он с сонными каплями, и почти сразу после него Волков заснул, хоть и чувствовал себя плохо.

⠀⠀