Трубы, барабаны, колокола, толпы людей вдоль дороги… Да-да, все это прекрасно, все это производило впечатление, особенно на тех, кто раньше ничего подобного не видел. Например, господа из выезда… О, для них это был праздник, они буквально цвели, сверкая доспехами, когда ехали следом за знаменосцем. А вот сам Максимилиан уже оставался спокойным. Даже юный Курт Фейлинг хоть и рад был проехать по родному городу под крики горожан, тем не менее совсем не волновался, лишь помахивал знакомым рукой да улыбался. А у генерала, который уже давно познал восторг толпы и знал ему цену, это вызывало лишь досаду. Он желал побыстрее сесть в кресло да заняться тем, для чего сюда и ехал, то есть делами, которых у него было предостаточно. Но он вида не показывал, так и проехал по всему городу, кланяясь горожанам, улыбаясь им, и остановился только у городской ратуши, где и был запланирован пир. Там-то его и ждали все видные городские персоны: люди из магистрата города, банкиры, главы гильдий и коммун, местные господа из старых фамилий, офицерство. Тут, помимо дружественных Волкову людей, которых уже не в шутку называли партией Эшбахта, таких как родственники Кёршнеры, или как Фейлинги, или банкиры Райбнеры, или бывший бургомистр Виллегунд с другими городскими чинами, были еще и ни к кому не примкнувшие первый судья города Мюнфельд и глава Первой купеческой гильдии Роллен. Но что удивило более всего — на чествование пришли люди из так называемой партии графа, их оказалось немало даже помимо временного бургомистра Гайзенберга, который должен был присутствовать на мероприятии по должности. Да, в городе все переменилось, это кавалер почувствовал сразу, как только городские головы стали говорить приветственные речи, и переменилось все в лучшую для него сторону.

«Они будут целовать тебе руки…»

Он ответил короткой благодарственной речью. А после, когда распорядитель пира и глава городской канцелярии Фехтнер спросил, кого генерал желает видеть подле себя, он ответил:

— По правую руку от меня пусть будет мой родственник купец Кёршнер с супругой, дальше пусть сядет епископ, а по левую руку от меня пусть кресло останется свободно.

— Свободно? — переспросил Фехтнер.

— Да, и приборы там не ставьте. Но особое внимание прошу вас, друг мой, уделить госпоже Ланге, это дама в синем платье… — Волков стал озираться, чтобы найти Бригитт.

— Я прекрасно понимаю, о ком вы говорите, господин кавалер, — успокоил его распорядитель, — госпожу Ланге я посажу сразу за пустым креслом, она станет сидеть с вами рядом.

Волков улыбнулся и в благодарность дружески положил распорядителю руку на плечо, на что тот ответил поклоном.

Пир должен был продолжаться до вечера и плавно перейти, как водится, в бал, а генерал не хотел тратить ни дня на глупые развлечения, он уже сегодня собирался побеседовать с местными нобилями, поэтому и просил оставить один стул рядом с собой свободным.

«Ах, какой же он молодец, этот новый епископ города Малена, перед таким не грех и колено преклонить».

Бывший брат святой инквизиции Николас, а теперь епископ отец Бартоломей, рядом с другими напыщенными священнослужителями, такими как великолепный брат Семион, выглядел не иначе, как монах нищенствующего ордена. Простая ряса, крест из меди на шнурке, кольца на пальцах медные да оловянные, лишь один перстень с малахитом, из серебра. Именно этот перстень поспешил поцеловать генерал прямо на глазах у всех собравшихся на площади людей, встав притом перед епископом на одно колено. Отец Бартоломей благословил его святым знамением и короткой молитвой, а после поднял и расцеловал его двукратно в щеки, как старого друга.

— Мне нужна будет ваша помощь, монсеньор, — тихо и с улыбкой сказал кавалер, когда епископ выпустил его из объятий.

— Все, что в моих силах, друг мой, все, что в моих силах, — отвечал епископ.

Дальше все пошли к столам. Волков шел со своими родственниками и первым делом спросил у госпожи Кёршнер про свою племянницу, свекровью которой госпожа Кёршнер являлась. Та отвечала, что с молодой женщиной все в порядке и что вся семья молится о том, чтобы она понесла.

А господину Кёршнеру не терпелось рассказать генералу о событиях, происходящих в городе:

— Теперь у нас перемены. Раньше все подряды на поставку фуража для городских конюшен совет отдавал Мёльденицу, без всякого торга, теперь же решили сделать торги. И мы за те поставки поборемся. И еще мостить улицы дозволили Клюге…

— А Клюге… — пытался вспомнить Волков.

— Клюге наш человек, — заверил его купец, — и теперь ему принадлежит подряд на Судейскую площадь и на Старую улицу до самых Восточных ворот. И наши друзья будут поставлять ему камень. О таком раньше и мечтать было нельзя, такие жирные куски доставались лишь людям из партии графа, дружкам Гайзенберга.

— Значит, как граф помер, так все изменилось? — Кавалер слушал эти рассказы не без интереса. Конечно, Волков знал про это дело больше, чем купец, но его интересовало, что о том говорят в городе и графстве.

— Истинно так, как десятый граф после падения с лошади преставился — а кроме дочерей детей у него не было, — вроде тут и второму брату стать графом, но тот от титула по хвори отказался. И вправду, куда ему, он, говорят, не всякий день встает с кровати. И титул достался самому младшему из Маленов, теперь десятый граф Мален — это Гюнтер Дирк Мален фон Гебенбург.

— Он же совсем молод, — удивился кавалер.

— Но дом Маленов принял его, и сам герцог уже принял его и на приеме, говорят, называл его «граф».

— А нет ли слухов о том, что смерть десятого графа выглядит подозрительной? — спросил кавалер.

— Подозрительной? — Кёршнер искренне удивился. — А чего же тут подозрительного? Упал с коня на охоте, такое бывает сплошь и рядом.

— После смерти девятого графа любая преждевременная смерть в этой семейке для меня весьма неоднозначна, — негромко, но многозначительно произнес генерал.

Купец вытаращил на него глаза.

— То есть вы думаете… То есть одиннадцатый граф…

— Нет-нет-нет, — Волков покачал головой и поднес палец к губам, — я ничего такого не хочу утверждать, просто слишком все это… как бы лучше сказать… удивительно.

Изумленный, даже ошарашенный купец не нашелся что ответить, а в это время все стали рассаживаться по своим местам.

Кавалер знал, что мысль, подкинутая им Кёршнеру, в купце, учитывая его нрав, не задержится, уже через пять минут он поделится ею с женой, а потом и еще с кем-нибудь, да и жена разболтает кому-нибудь из товарок по церкви, и этот слух пойдет дальше. Нет, конечно, пересуды не смогут лишить титула молодого графа, но, вне всякого сомнения, ослабят того в важном для кавалера деле. Теперь кавалер уже готов был потребовать от молодого графа то, что принадлежало ему, вернее его Брунхильде. Впрочем, он не делал различия между красавицей и собой, теперь и она была частью его самого, частью дома Эшбахт. И было неважно, кому из них будет принадлежать то, из-за чего у него вышла ссора с десятым графом, то есть за кем останется поместье Грюнефельде.

Ничего нового, все было, как было всегда: речи, восхваления, подарки от гильдий и коммун. Волков слушал вполуха, улыбался, кивал, иногда вставал, чтобы сказать ответное слово на уж очень красочную речь дарителя, но тут же вновь опускался на место и поворачивался к епископу Бартоломею, который первым сел в кресло слева от кавалера.

— Монсеньор, дело, о котором я вас хотел просить, весьма деликатно, — начал Волков негромко, склоняясь к монаху.

— Конечно, друг мой, чем я могу помочь вам? — так же склоняясь к генералу, спрашивал епископ.

— По договору я, вернее, моя сестра по вдовьему цензу должна получить поместье от дома Маленов, но прошлый граф артачился, не отдавал… Так вот, хочу это поместье без распри у молодого графа забрать и сестре передать, и чтобы городские нотариусы сие засвидетельствовали.

— Ясно, и что надобно сделать мне?

— Вы, ваше преосвященство, письмо ему напишите, дескать, желаете его видеть завтра, пусть приедет сюда. Он молод, неопытен, он не посмеет вас ослушаться. А уж как приедет, так поговорите с ним, мол, вы не желаете, чтобы длилась распря меж домом Маленов и домом Эшбахтов. И поторапливайте его в письме, чтобы он с родственниками не успел как следует поговорить. Вся его родня как раз против того, чтобы вернуть моей сестре должное.

— Поторопить? — Епископ задумался. — Тогда письмо нужно послать уже нынче, сейчас же.

— Да, сейчас же, — соглашался кавалер.

После епископа на стул соседний сел банкир Герхард Райбнер, глава банкирского дома Райбнеров. Сам попросился. Волков ему не отказал: Райбнеры были из тех, кто первыми когда-то ссудили его деньгами. Кавалер снова вставал, говорил ответную речь, поднимал тост за новых дарителей, гильдию ткачей и красильщиков, благодарил за уже неизвестно какой по счету сервиз. И уже после говорил с банкиром. У банкира было два дела. Во-первых, он хотел финансировать строительство дороги до пределов владений генерала. Банкир уверял, что решение магистратом почти что принято.

«Почти что принято…» — Волков поморщился, как от кислятины. Эта фраза уже начинала раздражать генерала, он слышал ее не менее десятка раз. И всякий раз решение магистратом откладывалось. Впрочем, после смерти десятого графа Малена такое могло и вправду случиться. А еще банкир был уверен, что после столь славных дел у генерала должны появиться и лишние, избыточные средства. Банкир предлагал взять часть излишков в оборот под хороший для генерала процент.

Оба вопроса интересовали кавалера, да, и дорога, и вложение денег — все было интересно, но сейчас главным вопросом для него оставалось поместье, и он сказал банкиру:

— Любезный друг мой, и дорога мне интересна, и деньги у меня лишние имеются, но… — генерал сделал паузу, чтобы банкир почувствовал всю важность сказанного, — но покуда у меня не разрешится вопрос с Маленами, я побаиваюсь что-либо вкладывать в город, вы же знаете, что еще недавно город, по наущению графа, закрывал передо мной ворота.

— Ах вот как? — растерянно произнес банкир. — Да, я слышал об этом. Но вопрос, кажется, был решен.

— Да, друг мой, да — решен благодаря нашему епископу. Но что будет дальше? Не все так просто, как мне хотелось.

— Девятый граф Мален помер, прими его душу Господь, есть ли шансы на ваше с ними примирение? — спросил банкир.

— Завтра, я надеюсь, тут будет молодой граф. Я оказался бы крайне вам благодарен, если бы вы посодействовали в примирении. Тем более что средств это не потребует.

— Всеми силами, всеми силами готов содействовать. Что нужно делать?

— Соберите влиятельных людей, городских нобилей, каких сможете, и просите у графа аудиенции, настойчиво просите, а как добьетесь, так говорите о том, что город и все графство желает, чтобы меж ним и мной был мир. И если такое случится, то уж, конечно, ваш банк будет строить дорогу, и я, конечно, доверю вашему дому тысяч сто талеров. Если, конечно, вы предложите хороший процент.

— Сто тысяч? — Сумма, кажется, понравилась банкиру. — Конечно-конечно, я предприму все возможные усилия. Как только граф покажется в городе, я и многие другие достойные люди будем просить его о достижении мира меж вами.

Да, сейчас, именно сейчас и нужно было вытрясти из мальчишки поместье, пока его родственники, все эти злобные, жадные тетки и свора двоюродных братьев и сестер, не научили его кусаться и отстаивать семейный домен. «Пока он сам еще не окреп ни умом, ни духом, нужно забрать у него Грюнефельде. Сын Брунхильды должен иметь свой дом. Да и в разговоре с герцогом умиротворение распри с графом будет еще одним поводом к примирению… Сколько мальчишке лет? Шестнадцать? Семнадцать, кажется? А он уже граф. Еще голова от счастья такого кружится, как от вина, а мне нужно сделать так, чтобы он чувствовал, что все вокруг за то, чтобы он отдал поместье. Конечно, он меня боится сейчас, но и мнение других людей должно также довлеть над ним».

После к генералу подсел глава гильдии кузнецов и оружейников, по осанке и стати, кажется, и сам в прошлом кузнец. Волков знал, о чем будет говорить этот человек: конечно, о дешевом угле, а кавалер вспомнил, что его кузнец просил строить мельницу для ковки полос и листа, — и спросил у главы гильдии, есть ли у гильдии надобность в листе и полосе.

— Так для кузнеца и оружейника хороший лист и хорошая полоса, а еще и хорошая проволока — что хлеб для человека, в этом всегда есть надобность.

— Что ж, прекрасно, — говорил ему Волков. — Если завтра у меня с графом получится помириться, так и у вас, друг мой, появится дешевый уголь, так как дорога хорошая будет построена не только до моих владений, но и до пирсов, и возможно, я позволю вашей гильдии, чтобы вы покупали уголь у меня прямо там.

— Вот лишь о том и просим вас, господин генерал.

— А я в свою очередь попрошу вас завтра от гильдии вашей пойти делегацией к графу и просить о примирении.

— Будем, будем просить, не надобна городу распря промеж сильнейших в графстве домов.

У кавалера на стуле сидел уже пятый гость, а весь стол, отведенный под подарки, оказался заставлен всевозможными дарами, уже прошла вторая смена блюд, когда пришел к Волкову епископ и, видя, что место просителя занято, склонился к кавалеру и сказал:

— Письмо отправлено. Прошу в нем графа быть завтра в городе для важного разговора.

Волков обрадовался, но в то же время и заволновался:

— Приедет ли?

— Надеюсь на то, так как с письмом послал я двух святых отцов, разумнейших из тех, что состоят при мне. Надеюсь, они уговорят его приехать.

В речи монаха слышалась уверенность. Уверенность — как раз то, что Волков и хотел слышать. Да, генерал вложил в епископа и деньги огромные, и сто душ мужиков отдал, не считая баб и детей, и теперь вложения должны были окупаться, поэтому он очень хотел слышать уверенность в словах святого отца.

Дальше приходили к Волкову говорить другие важные люди, в том числе и господин Виллегунд, хлопотавший о поддержке на новых выборах бургомистра и суливший за то золотые горы, и главы торговых гильдий, говорившие о желании строить дорогу и лавки в его пределах, и всякие прочие люди; уже были все смены блюд, уже стали убирать столы, готовя место для бала, когда вдруг к генералу попросился на разговор и сам новый, временный, назначенный до следующих выборов бургомистр Гайзенберг.

Начал он с того, что был рад как-либо услужить господину генералу.

«Да. В городе и вправду все изменилось, если человек, который велел не открывать передо мной городских ворот, говорит, что будет рад служить. Видно, совсем людишки не верят в молодого графа».

— Кажется, это вы издали указ не открывать предо мной и моими людьми городских ворот? — уточнил Волков без всякой видимой строгости.

— Ну, на то было наивысшее пожелание, — начал мяться бургомистр. — Вы должны меня понять, господин кавалер. Я не всеволен, а чаще и вовсе зависим от обстоятельств.

— Наивысшее пожелание? — уточнил генерал. — То есть то была воля герцога, а графское желание тут ни при чем?

— Да, — нехотя согласился Гайзенберг, — граф в исполнении того приказа герцога проявлял удивительное рвение.

Волков понимающе кивал, смотрел на бургомистра по-отцовски ласково.

— А вы знаете, господин Гайзенберг, отчего возникла вражда меж мной и графом?

— Об этом все знают: то спор меж вами из-за какого-то поместья.

Волков опять кивал.

— Возможно, завтра граф будет тут, в городе, и я бы навсегда позабыл про ваши действия против меня, если бы вы согласились поговорить с графом на предмет восстановления мира.

— То есть мне надобно уговорить графа отдать вам поместье.

— И я буду вашим другом.

— Приложу все усилия для восстановления добрых отношений меж вами и графом.

— Да уж, постарайтесь, — весьма многозначительно сказал кавалер.

И бургомистр понял эту многозначительность.

Кавалер едва ответил госпоже Ланге, когда та сказала, что устала и едет в дом Кёршнеров спать. Он кивнул ей, продолжая слушать очередного гостя на стуле возле себя, а когда уже спохватился, то Кёршнер сказал, что Бригитт ушла, когда еще темно не было. Волков встал и откланялся. Поехал с Кёршнерами к ним в дом, думая, что надобно уже подумать и о своем доме в городе.

Время было позднее, Волкову хотелось пойти и лечь в одну постель с Бригитт да обнять ее, но сначала он поговорил с Кёршнером, и тот убедил генерала сейчас же позвать юристов для консультаций, не дай бог завтра граф согласится передать поместье, а из-за какой-то мелочи бумажной дело сорвется. Такого никак нельзя было допустить. Заодно вызвали одного из трех городских нотариусов и, уже дождавшись всех, стали обговаривать дело. С этими господами, пока все разъяснили да выяснили, просидели едва ли не до двух часов ночи. И лишь тогда он пошел спать к своей Бригитт.

⠀⠀