Волков поехал к амбарам, к тому месту на берегу реки, где должен был строиться большой дом для Бригитт, а там лишь большая яма да какие-то материалы сложены рядом, и ни одного строителя кругом. Тогда он свернул на юг, туда, где вдоль реки уже виднелись новые домики для новых людей. Тут было оживленно: люди, люди, мужики и бабы — все в делах, все хотят до холодов жильем обзавестись. Все суетятся, везде тачки со свежей глиной, большие подводы с досками, брус сложен. В общем, люди работают, стараются.

— Эй, уважаемый… Где де Йонг? — закричал Максимилиан, увидев первого мастера, который руководил подъемом бруса для крыши.

— Был тут час назад, поехал к южным покосам, там тоже строятся дома… — Мастер поклонился — признал Волкова, махнул рукой вдоль реки. — Туда езжайте, господин.

Вокруг все поменялось: уже и проселок вдоль реки образовался, еще прошлой осенью болота были, после паводков вода стояла до июня, а теперь трава кругом зеленая. Не зря Ёган тут столько канавок нарыл, не зря мужиков гонял на барщину целый год. Вдоль образовавшегося проселка стояли домики, маленькие, в большинстве своем недостроенные, но везде копошились людишки: за домами бабы огороды разбили, кто-то стены белит, кто-то колодцы роет. Народу много вокруг, видят кавалера — кланяются. Волкову нравилось, когда вокруг люди, когда все при деле, когда жизнь расцветает и работа делается. В другой раз остановился бы, поговорил с мужиками, как и положено доброму господину, узнал бы про надобности своих людей, но сейчас ему было не до того: он искал архитектора де Йонга. И отыскал его достаточно далеко на юг от амбаров — тот с двумя своими помощниками ругался с возницами, что привезли тес. Де Йонг, увидав генерала, бросил дела и поспешил к нему. Молодой архитектор, кажется, хотел рассказать, как дела, сколько домов уже поставлено, сколько еще надо поставить, но Волкова интересовал сейчас лишь один дом.

— Эти дома строятся быстро, — произнес Волков, осматриваясь, — а тот дом, что мне надобен больше всего, не строится совсем.

— А, вы про дворец у реки, — понял архитектор. — Но на то есть причина.

— Причина? — Волков был недоволен. — Я просил вас поторопиться.

— Я и готов был, — начал де Йонг торопливо, — но дом мы решили строить из камня, а многие солдаты, что жгли кирпич, ушли с вами на войну, а те, что остались, делают кирпич не так скоро, как надобно. Уже на той неделе обещали начать возить то, что нажгли. А все остальное готово. Как только кирпича будет в достатке, так стены поставим быстро. И крышу я уже заказал, как просила госпожа Ланге, медную, ее делают. Печники и плиточники тоже ждут, а там стропила положим, крышу, полы, паркет сделают за две недели, и можно будет мебель завозить. К весне все окажется готово.

— К весне?! — воскликнул генерал. — К весне я уже рехнусь, закончите дом до Рождества.

— До Рождества? — Де Йонг даже в лице переменился.

— Друг мой, уложитесь до Рождества. Коли сие сопряжено с излишними расходами, так о деньгах не думайте.

— Но у нас и так задолженность перед поставщиками в тысячу шестьсот пятьдесят три талера, — неуверенно мямлил де Йонг, он достал из-под камзола бумаги, расписки, выданные поставщикам.

Волков взял у него эти бумаги и, не взглянув на них, протянул Максимилиану.

— После езжайте к госпоже Ланге, получите все деньги по задолженностям. — И сказал уже де Йонгу: — А на дворец так еще дам вам две тысячи, только прошу вас, уложитесь до Рождества.

— Я буду стараться, — пообещал господин архитектор с некоторой неуверенностью.

— Очень рассчитываю на вашу расторопность… — говорил кавалер со вздохом, размышляя, как ему дожить до Рождества.

На обратном пути он встретил Эрнста Кахельбаума, который раздавал по дворам мужиков лошадок и записывал все в свою большую книгу да приговаривал:

— Тебе, Хельмут Веллер, кроме козы господин еще кобылку жалует, но не в дар, как козу, а дает он тебе лошадку в работу. Работай, но береги, к следующей весне отдашь господину жеребенка, и будете в расчете. Понял?

— Понял, господин, — отвечал мужик, не зная, грустить ему или радоваться.

— Не угробь коняшку. Угробишь — так шкурой ответишь, — на всякий случай напоминал управляющий.

Волкову нравилось, что он все записывает. И кавалер, кивнув помощнику, поехал к пристаням. Он забыл сказать архитектору, что ему нужны навесы для телег — не под дождем же им стоять, а еще новые конюшни понадобятся, а главное, ему нужны новые пристани, этот пункт был у него в договоре прописан, а еще новые амбары для товаров. С этими домашними… делами про все позабыть можно.

Обедать он заехал к сестре. Все-таки тоже беременная, об этом кавалеру рассказывал Рене. Как раз ехал мимо, и есть уже хотелось, да и проведать хотел. Вошел в дом. Давно тут не был, как был дом небогат, так и остался, но после всего, что причитается Рене из добычи, скоро лучше станет.

— Ваш супруг у герцога в Вильбурге, — сказал Волков сестре, садясь на главное место за столом.

— Знаю, он мне перед отъездом говорил, куда едет.

Кавалер и у этой глупой женщины заметил слезы на глазах.

— Он уже должен обратно ехать, может, послезавтра вернется, — принялся успокаивать сестру Волков.

А та все платок мяла да глаза украдкой вытирала. Ничего сама не ест, лишь брату и спутникам его еду накладывает.

— Тереза, ну вы-то что? — спрашивал кавалер уже строго.

— Решили вы Бруно женить, я слышала, — пробормотала женщина.

Теперь ему ясно.

— Да, и что тут такого? Я вашу дочь замуж выдал — плохо ли?

— Дочери хороший муж достался, что уж говорить, — отвечала сестра. — А племяннику-то — женщина, говорят, немолодая, с детьми уже. Волнуюсь я.

— Говорят? — Генерал был удивлен.

«Неужели Бруно ей сказал пред отъездом? Или другие слухи дошли?»

— Чего? Вот с чего вы разволновались? — Волкову еда уже не лезла в горло. Он ощущал раздражение. — Ей двадцать пять, авось еще не старуха. И из лучшей семьи. Будет жить наш Бруно как у Бога за пазухой. Все для него на обоих берегах реки станет открыто.

— Поди, еретичка? — куксилась Тереза.

— Нет, веры она нашей, — возразил кавалер. — Муж ее предыдущий, покойник, был нашей веры, и она приняла причастие.

Но это женщину не успокоило.

— Ей двадцать пять, а ему-то пятнадцать, — сказала сестра. — Не погубит ли она его?

— Господи, Тереза, думал, вы сестра моя, а вы дура, не лучше моей жены! — рассердился кавалер, едва удерживаясь от крика. — С чего ей губить мужа молодого, не старик все-таки! Вот с чего?

— Да кто их, знатных дам, знает, говорят, вон, ваша жена пыталась вас со свету сжить. Или врут?

«Отчего же она так глупа? Или они все беременные такие?»

Волкову даже отвечать не хотелось, Максимилиан и Хенрик сидели, глядя в тарелки, делали вид, будто ничего не слышат.

Тут пришла госпожа Брюнхвальд, принесла сыр хороший, старый. Сестра отвлеклась, пока ее к столу приглашала. Волков думал, что хоть с ее приходом станет полегче. Но не стало. Жена Брюнхвальда начала спрашивать:

— Господин кавалер, а почему же, раз мир настал с еретиками, Карл там остался, на их земле?

— Ну, мир надо еще в их совете утвердить, — старался разъяснить женщине неженские дела генерал.

— Так они, значит, снова войну могут начать? — спрашивала госпожа Брюнхвальд, а у самой глаза на мокром месте.

— Вам не стоит беспокоиться, — старался успокоить ее Волков. — Лагерь у него отлично укреплен, солдат при нем полтысячи.

— Еще и пушки у отца имеются, — добавил Максимилиан. — С налета тот лагерь горцам нипочем не взять.

Да разве глупую женщину пушками успокоить?

— Так, значит, война и дальше пойдет? — И в слезы.

И теперь они уже на пару с сестрой Волкова за столом рыдают.

«Чертовы бабы, разорви их картечь, одной сыростью своей с ума могут свести». Разве можно себе такое представить, что, к примеру, Кленк или такой же старый мясник, как и он, Роха вдруг станут слезы лить. Волков даже усмехнулся — первый раз за день, кажется, — представляя себе такую картину.

Смешно сказать, но там, в кампании, на вражеской земле, но среди своих солдат, он чувствовал себя спокойнее, чем тут, в своих владениях, среди баб. И уже неясно, что хуже: затяжной бой и долгий выматывающий марш или общение с этими созданиями божьими.

«Чертовы бабы!» Вот с таким настроением генерал поехал домой, зная, что день для него еще не закончился.

Бригитт хлопотала по хозяйству и разбирала сундуки с одеждой господина: смотрела, что ремонтировать, что стирать, — ходила туда-сюда, вверх и вниз по дому, не присаживаясь, а госпожа Эшбахт села к столу вместе с мужем рядом и, заглядывая в глаза, стала спрашивать:

— А отчего же вы, господин мой, не кушали обед нынче дома?

Волков смотрел денежные обязательства, полученные от де Йонга, и думал о том, что никак не может проверить, сколько леса, и сколько бруса, и сколько гвоздей и скоб потратил архитектор. А тут еще на вопросы жены отвечать.

— Был у сестры, — коротко бросил он.

— Дома-то вам не обедается чего? — не отставала госпожа Эшбахт.

— Дела были, да и сестру давно не видал, — отвечал кавалер, а сам краем глаза следил за красавицей Бригитт, с которой очень хотел поговорить.

— Это стирать немедля, — командовала госпожа Ланге, передавая вещи господина дворовым девкам. — И стирайте осторожно, чтобы ни одна жемчужина с камзола не отлетела, не то косы вам оторву, и потом сушите. Да чулки от камзола стирайте отдельно, не то подкрасится камзол. Все сделайте нынче, господину до зари выезжать — чтобы все его лучшее платье готово было. Завтра у господина пир.

А госпожа Эшбахт смотрела на нее зло и не шла спать, хотя стемнело и монахиня, сидящая на другом конце стола, уже вовсю зевала. Жена же бодрилась, ждала Волкова.

— Господин мой, а меня все равно не возьмете в город завтра?

— Не надо вам. Как от бремени разрешитесь, так и поедем, — отвечал Волков, отрываясь от бумаг. — Вам о том и монахиня говорила.

Жена вздыхала тяжко и продолжала сидеть, явно не собираясь уходить. Как ни надеялся на то кавалер, она так спать и не пошла, и не довелось ему поговорить с Бригитт.

«Что ж она, теперь будет меня все время сторожить?» Он встал.

— Пойдемте, госпожа моя, спать, мне завтра вставать до зари.

Жена обрадовалась, схватила его под руку и, держа крепко, не выпуская мужа, так и стала подниматься по лестнице к покоям.

Он думал, что она заснет вперед него и тогда он встанет и все-таки отправится к той, с которой хотел лечь спать, но пока жена ворочалась да вздыхала, сам заснул: устал за день.

⚘ ⚘ ⚘

Бригитт встала еще раньше господина, и к тому времени, когда Волков проснулся, вся его лучшая одежда, вся его обувь были в полном порядке. А еще, что для него было важнее всякой чистой одежды, госпожа Ланге остановилась возле него, когда слуг рядом не было, и, наклонившись, быстро его поцеловала. Он попытался ее удержать, но лишь успел дотронуться до живота. А после она вырвалась без слов и ушла на двор, смотреть, готова ли карета. Он пил кофе, и настроение у него стало сразу лучше, хоть и проснулся он в недобром расположении духа. И жена его еще спала в опочивальне, не донимала его слезами и нытьем. И Бригитт больше не злилась.

Едва рассвело, а гвардейцы и все оставшиеся господа из выезда были уже готовы. Гвардейцы в чистых бело-голубых сюрко поверх начищенных доспехов, Максимилиан вымыл главное его знамя. Сам был красив, как принц. Молодой знаменосец держался с достоинством: он уже не в первый раз собирался участвовать в шествиях, — а вот фон Тишель, Хайнцхоффер и Хенрик заметно волновались. Даже перед выездом, даже перед пыльной дорогой еще раз почистили коней, а заодно проверили и блеск доспехов. Отец Семион, вырядившийся в одну из самых роскошных сутан, уже сидел в возке с впряженной в него крепкой молодой кобылкой. Готовы были и два самых дорогих коня генерала, плясали от избытка сил под самыми лучшими седлами, покрытые отличными попонами. Но он собирался ехать всю дорогу, конечно, в карете и лишь у города сесть на коня. Бригитт тоже собралась, еду в дорогу взяла. Красавица оделась в синее платье, под стать генералу. Села напротив него, но была не совсем хороша, излишне бледна. Но для Волкова она все равно оставалась прекрасной.

— Раньше мне казалось, что вам зеленый к лицу, а теперь вижу, что вы и в синем хороши, — восхитился ее видом Волков.

— Вам понравилось мое платье? — спросила Бригитт, по ее лицу было видно, что ей по нраву его слова.

— Мне нравитесь вы в этом платье, — сказал генерал.

— Теперь бы утренней дурнотой его не перепачкать, — серьезно заметила женщина, — уж изнемогаю от нее. Мать Амелия говорит, что на половине срока должна закончиться, жду не дождусь. Вы уж извините меня, мой господин, если не сдержусь.

— О том не беспокойтесь, сердце мое, я в жизни своей видел вещи много хуже, чем тошнота женщины. — Он наклонился и прикоснулся к ее руке. — Хотите — садитесь сюда ко мне.

— Нет, тут останусь, у окна, мне лучше к дороге лицом сидеть и у окна. — Она немного помолчала и продолжила: — Раньше я дерзкой была, донимала Господа глупыми сетованиями на судьбу, теперь же благодарю его каждый день, не желаю себе судьбы иной, как только подле вас… Даже если и не женой вашей быть, — сказала и отвернулась к окну, кажется, чтобы скрыть слезы.

Волков хотел это сделать после, но тут не сдержался, полез в кошель и достал оттуда рубин, который подарил ландаман земли Брегген. И сказал:

— Это вам, сердце мое.

— Мне?! — воскликнула красавица, но прекрасный камень брать не торопилась, лишь глядела на него.

— Вам, вам, — говорил генерал. — Берите же, камень редкой огранки, цвета редкого, величины и стоимости огромной. Тут булавка есть, как раз пойдет к вашему платью.

— Ваша жена последние капли рассудка потеряет, если увидит его у меня. Нет, не возьму, не должно мне.

— Зачем мне он, если я не могу подарить его любимой женщине? Берите или выкину его в окно, — без всякой веселости и с хмурым взглядом произнес кавалер. — Берите и приколите себе хоть на платье или на чепец. А жена… потерпит. Ей и так досталось мое имя, а детям ее — имение, так пусть вам останется хотя бы моя любовь.

Госпожа Ланге тут и не выдержала, взяла камень, но, к сожалению кавалера, даже не взглянула на изумительную вещь, а, к радости кавалера, наклонилась, поцеловала его руку и заплакала. Она вытащила платок и, глядя в окно, то плакала, то порывалась обнимать и целовать господина, а он, наклонившись к своей спутнице, просто держал ее за руку.

⠀⠀