А госпожа фон Эшбахт словно умом повредилась. Едва Волков в дом вошел, как кто-то из девок дворовых, нашлась дурная, истошно крикнул: «Господин вернулись!» Так немедленно из верхних покоев, переваливаясь с огромным своим животом, едва не падая, путаясь в подоле, чуть не кубарем по лестнице в одной рубахе нижней и в чепце слетела Элеонора Августа фон Эшбахт, урожденная фон Мален. С плачем, с подвыванием кинулась она к мужу, повисла на нем, потянулась к нему с поцелуями.

«О господи! И еще растолстела!» — подумал кавалер с неприязнью.

А она вцепилась в него накрепко и со слезами в голосе говорила:

— Наконец-то, а то я извелась уже. Слух прошел, что врагов вы одолели, а домой не едете…

— Я мир с соседями заключал, — отвечал кавалер рассеянно, но обнимал жену крепко. — Будет вам плакать. Приехал я.

— Может, и так, но я волновалась, вас все не было и не было, а мне давеча еще и сон снился, что вас побили и вы в воде погибли в какой-то черной.

— Что? — Волков поморщился. — Что за сны вам снятся? Вы бы молились на ночь, госпожа моя.

— А мы молимся, по четыре раза на дню… — заявила мать Амелия, которая уже спустилась вслед за его женой. Монахиня, как всегда, была чем-то недовольна и продолжала нравоучительно: — И к причастию ходим, и исповедуемся, все как должно.

Волков ее не слушал. Генерал поднял глаза и увидал Бригитт. Она стояла в дверях, которые вели на кухню. Строгая, опрятная, платье у нее в порядке. Руками комкает платок. Живот заметен, но даже это ее не портит. Стоит молча, румянец на щеках, видно, взволнована, но за строгостью своей волнение прячет. Смотрит на него неотрывно. И опять Волков сравнил ее с зареванной, непомерно пузатой, неопрятной своей женой, у которой несвежая рубаха, торчащие космы из-под чепца, опухшее лицо. Да еще и воем своим донимает. Чего уже выть, вернулся же муж домой. Нет, не такую жену он брал, та была дочь графа — и спесивая, и заносчивая, но ощущался в ней дух. А эта баба бабой, такие в любом доме мужицком есть. Нет, не она должна быть его женой, дай бог случай все переиграть, Бригитт стала бы хозяйкой Эшбахта.

— Муж мой, ужинать желаете? — спрашивала жена, заглядывая в его глаза.

Волков был голоден: обедал еще там, у реки.

— Да, буду, а еще ванну мне.

Только тут Элеонора Августа отпустила его и как сумасшедшая кинулась к кухне с криками:

— Мария, Катарина, Петер, Стефан! Носите воду, ванну несите, грейте воду, господин желает мыться! Еду, есть там у вас еда?! Подавайте на стол, господин будет ужинать!

И все это криком, криком, на кухне сразу поднялись шум и суета. Это выглядело нелепо… Волков опять посмотрел на Бригитт, та даже не пыталась скрыть презрительную ухмылку, глядя на происходящее. От этого всего на душе у кавалера стало тяжко, нехорошо. Он сел в свое кресло и велел негромко:

— Позовите кого-нибудь сапоги мне снять.

— Я вам помогу, — спокойно отозвалась Бригитт и сразу подошла к нему.

Он даже не успел ничего сказать, как она ловко схватила его сапог за каблук и принялась стягивать его так, словно всю жизнь снимала сапоги. Сняла один, взялась уже за второй, но тут из кухни в залу вбежала Элеонора Августа, увидела, что Бригитт сидит перед ее мужем, и кинулась к ней с криком:

— Оставьте моего мужа!

Элеонора Августа попыталась сама снять с Волкова второй сапог, но тут госпожа Ланге неожиданно с силой оттолкнула ее, прошипев:

— Ведите себя достойно, госпожа Эшбахт, тут слуги и люди нашего господина. — Сама стянула с кавалера сапог и понесла сапоги из покоев.

А жена снова залилась слезами, стала причитать:

— Она всегда так, она меня со свету сживает. Она ко мне зла. Она слуг на неповиновение подбивает. Извольте ей от дома отказать, господин мой.

Волкову аж есть расхотелось, ведь и вправду Фейлинг и Хенрик стояли в дверях с открытыми ртами, пораженные зрелищем, и слуги, конечно, все видели и слышали, и монахиня тут же была. Как все это было нехорошо. Какой стыд.

А Бригитт тем временем вернулась и поставила перед ним мягкие туфли, сделала книксен и встала рядом, улыбаясь улыбкой безгрешной праведницы.

— Она еще и улыбается! — пробурчала мать Амелия. — Беспутная вы женщина.

— А ты, старая корова, закрой свой рот, не то еще раз по морде получишь, — все с той же ангельской улыбочкой отвечала госпожа Ланге.

Волков быстро повернулся к своим людям, он уже такого позора снести не мог.

— Господа, сегодня вы мне больше не понадобитесь, ступайте, жду вас завтра на рассвете.

Хенрик и Фейлинг поклонились молча и ушли. И вид у них был удивленный, особенно у господина Хенрика.

— Вон как оно дома у генерала, оказывается, а в лагере и войске у него всегда порядок, — говорил он товарищу.

Господин Фейлинг был года на три младше, но разумение уже имел.

— Вы о том никому не рассказывайте. Не наше дело, как генерал живет.

— Это да, это понятно.

А когда они ушли, тягость в доме стояла такая, что Волков сказал жене, чуть-чуть поев:

— Скажите слугам, что мыться не буду, пусть воду не греют. Спать пойду. Устал.

— И то верно, ночь давно на дворе. — Элеонора Августа схватила мужа под руку и поволокла наверх в опочивальню, при этом победно глянув на госпожу Ланге. — Завтра и помоетесь, а сейчас отдохните с дороги.

— Слышали? — спокойно сказала Бригитт слугам. — Огонь сейчас погасите, а до зори чтобы вода была горяча. Петер, ты с петухами встань, воду согрей. Мария, опару сейчас ставь, хочу, чтобы к утру у господина на столе были белые булки, сдобы на масле, пироги сладкие и несладкие, сливки к кофе. Все должно быть как он любит. Он на войнах уже позабыл, как мы хорошо можем готовить. Хоть спать не ложитесь, а чтобы к его подъему все было сделано. Я встану до петухов, проверю.

Изящная стройная женщина с лицом ангела и веснушками ребенка говорила это таким тоном, какого от нее и ждать было невозможно. Но слуги этот тон уже знали: попробуй ей только не угоди — пожалеешь.

⠀⠀

Жена спала, шумно дыша, ворочаясь все время, но притом крепко, он же спал не очень хорошо. Господи, куда ушло то время, когда он мог спать стоя или дремать на ходу в походной колонне?! Теперь даже на перинах, даже после большой усталости сон не всегда приходил сразу и не всегда был глубок. То жарко, то мысли тревожные, то жена сопит. Разве когда-то такие мелочи могли лишить Волкова сна? Да, он спал как убитый в палатке, которая дрожала от храпа его товарищей, а сейчас жена сопит — и он ворочается. И нога, и плечо вроде не беспокоят, а все равно сон плохой. Мысли, мысли, мысли. Раньше война и мир не шли из головы, теперь же жена с Бригитт, герцог опять же. Жена. Да уж, раньше разговаривать с ним не желала, а теперь целоваться лезет перед сном.

А после спросила:

— Когда вы, господин мой, недостойную женщину от дома проводите?

«Не дает ей Бригитт жить спокойно. А та тоже хороша, оказывается, грубой быть может. Она что, невесту Господню по мордасам охаживала? Впрочем, она не раз на слуг сердилась, от нее им доставалось, сам видел, она и монахине могла дать оплеуху».

Утром Волков встал невыспавшийся. Как только услыхал, что в доме уже гремят ведра, то тихо, чтобы не разбудить жену, спустился на первый этаж. А завтрак уже готов, стол накрыт, ванна стоит рядом, Петер в дверях ждет команды наливать горячую воду. Госпожа Бригитт…

— Доброго вам утра, господин. — Красавица присела в глубоком книксене, склонила голову.

Слуги за нею тоже поклонились. Но кавалер на них и не взглянул, он смотрел на Бригитт. Хоть вечером на нее глянь, хоть на заре — всегда чиста, всегда опрятна, всегда хороша. Передник на заметном животе белоснежен, рыжие волосы собраны под кружевную заколку. Так и хочется ее за волосы эти схватить. Если стоит рядом, так рука сама тянется. Он опустился в кресло, а она рядом встала, вместо служанки кофе ему наливала, пироги резала, сливки подавала.

Кавалер не сдержался, пока слуги вроде не видели, прошелся рукой по ее ноге до крепкого зада. Жаль, что рука чувствовала ее тело через юбки. Руке хотелось нырнуть под подол к этой красивой женщины. Она же вовсе не была против, и Бог с ними, со слугами. Бригитт слегка покраснела, улыбалась, стоя рядом с ним, ей нравилось, что господин к ней прикасается, и она того вовсе не стеснялась. Напротив, может, ей даже хотелось, чтобы слуги видели, к кому расположен хозяин этого дома, кого ласкает прославленный на всю округу человек.

— Садитесь наконец со мной, — сказал кавалер, ему сейчас, пока жена еще спит и в доме тихо, хотелось поговорить с Бригитт хоть немножко.

— Не могу, — отвечала она. — По утрам тошнота меня изводит от запахов, а днем мне уже лучше. Но я скучала по вам. Отчего вы не пришли ночью? Госпожа Эшбахт спит крепко, а я вас ждала. Видно, вы устали сильно. Или, может, брюхо мое меня не красит?

— Что за глупости, живот ваш совсем вас не портит, — отвечал Волков; наверное, нужно было действительно к ней зайти ночью. — Вы все так же прекрасны.

— Так приходите ко мне хоть будущей ночью.

— Может, я и до ночи не дотерплю… — Он крепко сжал ее зад.

И тут послышался крик сверху:

— Господин мой! Вы никак встали уже? Где вы?

Бригитт изменилась в лице.

— Проснулась ваша госпожа. Что-то рано она сегодня, боится, что вы со мной пребудете, тревожится.

Волков убрал руку с ее зада, Бригитт отошла от него на шаг. А на лестнице уже появилась Элеонора Августа. Все такая же неопрятная, в той же несвежей рубахе, в том же чепце. Она тяжело спустилась, крепко держась за перила.

— А вы уже встали, мой господин? И чего вам не спится? Отдохнули бы, выспались, полежали бы со своей женой, а вы все в делах да в делах. Я из окна глядела, у нас уже полон двор людей, к вам, поди, пришли.

Волков посмотрел на Бригитт, та и сказала:

— Еще до зори пришли, я велела их во двор пустить.

— И что это за люди?

— Всякие. Видно, прознали, что вы вернулись, просить вас будут.

— Просить? О чем? — удивился кавалер.

— Да кто о чем: одни хотят тут поселиться, другие — лавки открыть. Тут вас добиваются и те мужики, которых вы недавно пригнали.

— И у них ко мне дела есть?

— Да, был позавчера один такой, говорит, гончар, говорит, что к мужицкому делу непривычен, говорит, что ежели вы позволите, то он мастерскую поставит гончарную, обещает доход лучше, чем с мужика.

— Раз так, то и вы могли ему добро дать, — сказал Волков госпоже Ланге, — зачем меня ждать было? Такие дела и без меня я вам дозволяю решать.

Эти его слова отчего-то разозлили Элеонору Августу, которая с трудом уселась рядом с мужем и сказала:

— Ни к чему ей здесь распоряжаться. Пусть у вас все дозволения спрашивают. Кто она здесь? Никто! Что это она решать будет?

Волков поморщился и, прежде чем успела ответить Бригитт, сказал жене чуть резче, чем хотел:

— Помолчите вы, госпожа моя, без вас я решу, кому в моей земле чем распоряжаться.

А госпожа Эшбахт сразу всхлипнула, скуксилась, начала плакать.

— Отчего же вы, господин мой, с утра на меня кричите, едва я встала? Я же ничего вам худого не сказала. — Вроде бы и пустяк, а жена тут вскочила обиженная и сразу в крик: — А все эта беспутная виновата, все она! Везде лезет, а вы ко мне злы из-за нее! — И кинулась по лестнице наверх, в покои.

— Подождите вы, стойте, госпожа Эшбахт!

А жена на лестнице вдруг остановилась, лицо распухшее, все в слезах к нему поворотила и крикнула:

— Недобры вы ко мне, и все из-за этой беспутной женщины! — Элеонора Августа грубо, словно простолюдинка на базаре, указала на Бригитт пальцем. — Прикажите ей быть от дома, пусть уезжает! Пусть уезжает!

Бригитт же, наглая, стояла подбоченясь и лишь победно улыбалась. Улыбалась высокомерно и с удовольствием, радуясь, как радуется победитель стенаниям и проклятиям поверженного врага.

⠀⠀