А у кулеврин фейерверкер, канониры и прислуга орудий так наловчились работать, выказывали такую сноровку в стрельбе, что не всякий мушкетер поспевал бы сделать столько выстрелов, сколько делали эти небольшие орудия с длинными стволами.

Волков посчитал, что, пока полукартауна и лаутшланг делают по выстрелу, кулеврины успевают бросить по три ядра каждая. Хоть и были те ядра малы, но наносили они урон вполне себе видимый. Один из выстрелов так и вовсе оказался хорош — он пришелся как раз в павезу арбалетчика: разбив щит и тяжело ранив того, ядро полетело дальше, ударило в мостовую и, отскочив, залетело пехотинцам в строй, в ноги, повалив наземь еще двоих.

А тут и большие орудия начали свою жатву. Снова тяжело ахнул лаутшланг, на сей раз картечь легла почти хорошо — несколько человек с левого фланга повалились на землю. А вот полукартауна ударила так, что лучше и быть не может, — в самый центр баталии… Картечь просто смела целый кусок первого ряда и еще за ним людей побила крепко.

«Полторы дюжины… Нет! Два десятка! Прекрасно. Долго они будут стоять так? Не сказать ли Брюнхвальду, чтобы поставил одну роту сразу за Кленком? На всякий случай, вдруг они все-таки отважатся идти на мост».

Гюнтер наконец додумался, принес господину вина, наполовину разбавив его водой. И вино, и вода были теплые, но пусть так. Господа из выезда и офицеры тут же выпили всё и просили денщика нести еще. Жара! В доспехах и стеганках сейчас всякому нелегко. А уж стоять в строю, да под картечью и ярдами, и где тебе вина никто не принесет, так и вовсе тяжко.

А тут из кулеврины убило очередного арбалетчика. Ядро разорвало ему грудь. И их офицер наконец решился. Он стал отводить арбалетчиков от берега и на левый фланг, ближе к обозу, к телегам, что тянулись вдоль улицы. Теперь кулеврины могли стрелять либо в них, либо в баталию пехоты. А одним ядром попадать в одних и тех же уже не получалось.

Рохе и говорить ничего не нужно было, он сам все понимал.

— Отползли сволочи, — ухмылялся он, — поеду, скажу ребятам, чтобы шли ближе к берегу, пусть чуть-чуть постреляют в пехоту. Мушкеты оттуда уже будут доставать.

Волков кивнул.

— Но предупреди, чтобы слишком близко не подходили, чтобы потерь не было.

Роха уехал, а тем временем прибыл вестовой от майора фон Реддернауфа.

— Майор просил вам передать, что мы уже на берегу.

— И лошади отдохнули?

— Отдохнули, мы их напоили даже, чтобы не запалить, — отвечал вестовой, — а то вон какая жара.

— Скажи майору, чтобы переправлялся. Вон, — генерал указал рукой на телеги, стоявшие вдоль реки, — возьмите у них обоз, а коли они пойдут на вас, так те телеги скиньте в реку, а лошадей и возниц побейте. Ступай, храни вас Бог.

После еще одного хорошего попадания людишки на том берегу побежали к телегам, стали с них все скидывать на землю. Волков уже испугался, думал, что горцы уходить надумали, он и Кленку хотел сказать, чтобы готовился идти вслед им, обоз отбивать, так с обозом он их отпускать не хотел, но оказалось, что телеги нужны раненых вывозить. Генерал немного успокоился. Но еще раз напомнил капитану ландскнехтов, чтобы был настороже. Не станут горцы до ночи стоять под картечью, обязательно что-то предпримут. И, зная их спесь и гонор, так скорее всего отважатся все-таки пойти на мост, на пушки. Кленк с ним согласился и на всякий случай поехал к своим людям.

В первый раз за всю кампанию и фон Реддернауф проявил себя. Нет, все, что касалось дела разъездов и дозоров, он делал как надобно, во всем этом проявлял усердие — и поймал двух лазутчиков, а еще помогал догнать врага. Заставить остановиться, потоптать убегавших тоже у него получалось, но вот прямых атак, чтобы вперед, да со знаменем, — таких у него в этой кампании еще не было! А тут как раз и выдался случай. Майор с двумя сотнями людей стал переходить реку и подниматься вверх по берегу к городу, к дороге. Местные, конечно, то увидав, послали мальчишку к горцам об этом сказать. Но фон Реддернауф уже кое-чему у генерала научился, одно из правил генерала ему нравилось особо, и было оно таким: начал делать — так делай быстро. И посему, когда три десятка арбалетчиков и четыре десятка пехотинцев врага с офицером бежали по улице на северный конец города, к реке, майор и семьдесят кавалеристов реку уже перешли. И остальных, пока переберутся, фон Реддернауф ждать не стал, а встретил врага тем, чем было. Благо, что отряд врага растянулся в движении своем.

Фон Реддернауф, увидав то, вытащил меч и закричал:

— Эти ублюдки тащат пики, чтобы перегородить улицу, нельзя давать им построиться, мечи из ножен вон! За мной, ребята!

И без всякого порядка, как какие-нибудь скифы или венгры, кавалеристы погнали по улице лошадей в галоп, и первым на врага летел сам майор. Первым же и налетел на пику пехотинца, упал с убитой лошади, покатился кубарем по земле и чуть не был затоптан своими же подчиненными. Хоть и пребывал враг в беспорядке, но с оружием горцы всегда управляться умели. Шлем у майора в сторону улетел, меч он потерял. Пока поднимался, пока в себя приходил, враг уже смят был и побежал, а кавалеристы летели во всю прыть за бегущими.

И арбалетчики, и пехотинцы, так не успев построиться, погибали. Ибо нет ничего более лакомого для кавалериста, чем догонять, рубить и топтать убегающих. Лишь те уцелели из врагов, что попрятались в домах сердобольных горожан. Иным спасения не было. А фон Реддернауф, ничуть не смутившись своего падения, оглядев мертвых врагов, валяющихся на улице, и своего убитого коня, тут же забрал лошадку у одного из своих подчиненных, обещав ему получше, и проорал, влезая в седло:

— А неплохо вышло, ребята! Ждем остальных наших и едем дальше, генерал просил забрать у сволочей обоз и порубить обозных, так сделаем то.

В скором времени все его люди перешли реку, и майор поехал дальше. Так добрались до последней телеги из обоза, около которой фон Реддернауф сам зарубил мужика-возницу. Для примера. Дальше ехал, просто держа меч; всех обозных и всяких других людей мужского естества, что попадались по дороге, рубили его подчиненные. Так и проехали всю улицу, почти до самой площади, где стояла под огнем артиллерии баталия горцев.

— Фон Реддернауф! — воскликнул даже хладнокровный Максимилиан, когда на другой стороне реки увидал кавалеристов.

— Молодец майор! — поддержал его Брюнхвальд.

Теперь выдвигаться вперед, к мосту, имея на фланге кавалерию врага, горцам было невозможно.

— Будут пятиться, — предположил капитан Дорфус.

— Главное, чтобы обоз оставили, — подытожил сказанное генерал. — И пусть уходят.

Нет, конечно, он не собирался их отпускать, просто, отняв у наемников обоз, он сразу ослаблял их. Им даже раненых не на чем будет возить, не в чем приготовить еду и попросту нечего есть. Да, обоз им отдавать нельзя.

А майор фон Реддернауф, окрыленный успехом, столкнувшись с арбалетчиками врага, что отошли от берега к обозу, недолго думая, решил их атаковать. И снова он ехал первым под знаменем, и сей раз строить людей своих не стал, уповая на быстроту и удачу солдатскую. А почему нет? Для кавалеристов арбалетчики скорее добыча, чем соперник. Так и вышло: арбалетчики лишь по одному болту в сторону кавалеристов кинуть успели, как те уже были рядом и рубили их. Арбалетчики и побежали от обоза за спины своих братьев-пехотинцев, а некоторые так и вовсе вверх по дороге, подальше от сражения. Весь обоз горцев был в руках кавалеристов. Теперь главное — не отдать его врагу обратно.

А горцы тем временем стали выводить из своей баталии задние ряды и строить из них колонну. Решили отгонять кавалеристов от обоза.

— Румениге, скачите к капитану Кленку, — распорядился генерал, — пусть подходит к мосту и встанет. Пусть ждет приказа идти на тот берег.

Румениге уехал, а Волков продолжал:

— Майор Роха, арбалетчики разбежались — ваше время. Пусть капитан Вилли с сотней аркебузиров, перейдя реку вброд, постреляют по колонне, когда она двинется отбивать обоз.

Теперь он уже был уверен, что побьет горцев, сильно побьет, и не будь его первой оплошности, глупой попытки перейти мост, то и без потерь побил бы. Пушки-то, пушки его работали не переставая, осыпая врагов свинцовой картечью и вбивая в их строй чугунные ядра уже почти без промаха. Было видно, как перед построением горцев почернела от запекшейся на солнце крови мостовая. Как выбивались из сил обозные людишки и горожане, унося от места раненых. Даже бабы прибегали помогать, наравне с мужиками таскали изувеченных и ревущих от боли солдат, потому что раненых было очень много. Потому что на всех болезных телег не хватало.

Так оно и получилось: перейдя реку — а в этом месте она доходила пешим почти до пояса, — Вилли с сотней стрелков выбрался на тот берег и сразу стал стрелять по строящейся колонне. Кое-кто из оставшихся арбалетчиков принялся в ответ постреливать, но арбалетчиков было уже мало, и кто-то из них, когда бежал, потерял оружие, а кто-то растерял болты — в общем, они уже не сильно беспокоили Вилли. А он как раз, стреляя от берега со ста шагов, наносил вред вполне заметный, так как строящаяся колонна состояла из солдат самых задних рядов, у которых доспех самый малый из допустимого.

И в это же время большие пушки, как по заказу, выстрелили очень удачно. Причем одна из них, а именно лаутшланг, била не картечью, а большим и тяжелым ядром. Ядро это влетело в строй врага на уровне колен первого ряда и пронеслось до самого последнего, ломая и отрывая ноги всем несчастным, что попались ему на пути, прорубив целую просеку в плотном строю людей.

«Молодец Пруфф! Больше они стоять не будут».

Так и случилось: баталия начала пятиться. И колонна, что вот-вот должна была идти отбивать обоз, стала тоже отступать, пятясь, боясь повернуться к кавалеристам спиной.

— Румениге, — спокойно сказал генерал, — скачите, передайте Кленку, чтобы он потихоньку шел на мост, и, если мерзавцы вдруг решат поспешить и повернутся к нему спиной, пусть навалится на них, пусть бьет быстро. А потом велите капитану Пруффу собираться, мы будем горцев преследовать.

⠀⠀