Время. Оно не давало ему остановиться, не давало лечь и выспаться. Разве во сне дела переделаешь?

Гвардейцы были набраны из простых солдат, но даже им проводить дни и ночи в седле непросто, и лошадям непросто, хоть лошади гвардейцев очень хороши. А уж набранные в Ланне молодые господа так и вовсе чуть не падали из седел от усталости. Но Волков никому поблажек давать не собирался. Решили воинское ремесло осилить, так будьте добры терпеть. Это вам не бюргером жить, в перинах нежась до утренних колоколов. Тут все иначе, привыкайте. Сам же кавалер теперь ездил в карете Бригитт, не стесняясь: генералу не возбраняется.

Как только лошади поели, попили и немного отдохнули в ослабленных сбруях, так еще до рассвета он отъехал к амбарам. Волков должен был знать наверняка, что купчишка Гевельдас сделал все как надо. И главное — что собрал и оплатил баржи. Десять барж, в которые легко поместятся полторы тысячи солдат, уже должны стоять у пирсов. Чтобы, подойдя к пристаням, полк Карла Брюнхвальда в тысячу с лишним человек, считая арбалетчиков, и три с лишним сотни стрелков майора Рохи могли начать погрузку прямо с марша.

Десять барж должно быть у пристаней, и не меньше. С солдатами большая поклажа: и порох, и болты для арбалетов, и провианта с фуражом на пару дней. А еще пять десятков коней для молодых господ, для гвардии, для офицеров и для вестовых. Все должно влезть, поэтому он и брал баржи с запасом. И очень волновался о том, что может что-либо сорваться, или о том, что о его приготовлениях прознают враги в кантоне. В общем, для волнений и беспокойств поводов было предостаточно. Вот и гнал он в ночь своих людей, чтобы до рассвета оказаться на том берегу реки.

Приехал до рассвета, но, к радости молодых господ, оставшихся спать на берегу Эшбахта, нашел лишь лодку и поплыл в Лейдениц только с Максимилианом, Фейлингом и Габелькнатом.

В рассветном тумане посчитал порожние баржи, что обнаружил у пристаней. Почувствовал неладное, поспешил к Гевельдасу домой.

— Семь? — шипел он, хватая купца за ухо. — Всего семь? Я же сказал тебе — десять. Десять!

— Так нет больше, нет больше барж, людишки прознали, что я ваш друг, так боятся, прячут лодки. Но еще одна к вечеру сегодня будет.

— Боятся? Чего они боятся? — Волков выпустил ухо купца.

— Так вас же, у вас тут репутация дурная. Считают вас тут забиякой, обзывают раубриттером. Думают, что вы опять какую-то склоку начинаете. Боятся лодки потерять люди, господин.

— Я же сказал тебе не говорить, что для меня!

— Я и не говорил, так разве они без моих слов не догадаются? — Купец вздохнул. — Господин, может, все-таки хватит вам восьми лодок.

Вот как, как объяснить дураку, что две баржи, которые он называет по местному обычаю лодками, — это три сотни солдат? Целая рота! Как объяснить купчишке, что и сто лишних солдат, бывало, решали исход дела? А тут триста! Разве поймет этот дурень, что сам Волков и все его люди послезавтра поплывут на опасное дело, поплывут в пасть льва, и что каждый человек будет на счету. Каждый! Что он и так для скорости и тайны оставляет значительную часть своих сил на берегу, осмеливается высадиться на земле злейших людей лишь с половиной своих сил? То огромный риск, но разве этот глупый торгаш сие уразумеет? Нет. И не было смысла в объяснениях и уговорах, поэтому кавалер сказал тихо:

— Завтра к утру чтобы баржи были у пирсов. Двойную цену предлагай, где хочешь ищи, но чтобы баржи стояли. А не будет барж… Кирасу, шлем и пику я тебе найду… Со мной поедешь.

Купец закивал, лицо у него было кислое, прямо воплощение уныния и смирения перед судьбой, а не лицо.

— Попробую сыскать, — пробормотал он. — Этот мерзавец Плетт приехал и арендовал две баржи, и держит их, хотя ничего не грузит третий день.

— Плетт? — Волков помнил его. — Лесоторговец?

— Да, он и вся их компания рюммиконская тут: и он, и Фульман, и Вальдсдорф — все тут, проживают сейчас на постоялом дворе у купца Гафта.

— Советник славного города Рюммикон, помощник судьи города Рюммикон и глава Линхаймской коммуны лесорубов и лесоторговцев, секретарь купеческой гильдии леса и угля кантона Брегген господин Вальдсдорф, — вспоминал Волков задумчиво.

Это новость его порадовала. Ну, не то чтобы порадовала, но… Он повернулся к своим людям:

— Максимилиан?

— Да, генерал.

— Знаете, где постоялый двор купца Гафта?

— Найду, генерал.

— Прекрасно, разыщите там советника Вальдсдорфа, неопрятного толстяка из Рюммикона.

— Я помню его, генерал.

— Скажите, что фон Эшбахт хочет переговорить с ним и с другими купцами из Рюммикона немедля. И с глазу на глаз.

— Да, генерал! — Максимилиан уже стал поворачиваться, чтобы уйти, но Волков его остановил:

— Они, думается мне, не захотят говорить, побоятся скомпрометировать себя, но вы скажите, что у меня есть выгодное для них предложение. Скажите, что очень выгодное. У купцов жадность посильнее страха.

Не хотели купчишки с ним видеться, уж очень боялись; не скажи им Максимилиан, что генерал сулит им выгоду, так встречи и не случилось бы. Но, поспрашивав у молодого прапорщика, что за дело у генерала, и ничего не выведав у него, на встречу согласились, но просили, чтобы все было тайно.

У Волкова при себе, на луке седла, был крепкий мешок с двумя тысячами талеров. Вот с ним-то он и пошел к купцам из Рюммикона на встречу. Через двор не пошел, там народа полно, объехал дом с другой стороны, где он и зашел с кухни, да и то опустив голову.

Купцы и советник ждали Эшбахта в большой хорошей комнате, где ему предложили кресло и вино. В кресло он сел, бросив на пол подле себя мешок с серебром так, чтобы оно как следует звякнуло. Пусть купчишки знают, что у него есть. А вот от вина отказался, сославшись на утреннее время.

— Господин фон Эшбахт, общение наше не должно быть продолжительным, — заговорил толстяк, — сами понимаете…

— Понимаю, понимаю, — отвечал Волков. — Знаю, что ваша репутация может пострадать, если кто в ваших землях узнает, что вы встречаетесь с врагом кантона Брегген. Поэтому буду краток. — Он указал на мешок, что лежал рядом с креслом. — Тут две тысячи монет Ребенрее. Прошу вас, господа, взять их и употребить на дело.

— На какое же? — спросил лесоторговец Плетт.

— И вам, и мне вся эта распря ни к чему, нам с вами торговля нужна, нам нужен ваш лес и ваш уголь, а вам, уверен, по душе будет мой овес и мой ячмень. Поэтому нам нужен мир.

— Мир? — Купцы стали переглядываться, и в их взглядах Волков читал явственно: что за вздор он несет? Перепугался, вот и просит мира.

Да, именно так купчишки и думали. Они были уверены, что кантон его одолеет. И тут Фульман спросил с этакой вальяжностью важного человека, который из вежливости да боголюбезной скромности снизошел до просителя:

— И что же нам делать с этими деньгами? Уж не подскажете ли?

«Свинья, лавочник, силу почувствовавший. Эка спесь из него прет».

— Здесь две тысячи, употребите их на дело, уговорите совет отвести войну со мной, и еще вам восемь тысяч дам для того. Скажите, что невыгодна вам война, выгоден мир.

— Мы и сами знаем, что нам сказать надо будет, — заносчиво произнес Плетт. — Только боюсь, что никто нас не послушает, уж больно много обид вы нам нанесли.

А вот советник Вальдсдорф говорил с почтением, потому как был умнее своих товарищей:

— Вы уж простите нас, господин фон Эшбахт, но сейчас наши предложения о мире с вами в совете кантона будут неуместны и даже глупы. Господин Плетт прав, уж очень много обид вы нанесли нашей земле. И совет земли выделил уже деньги на войну, разве ж ее теперь остановить?

«Вот тут ты, толстяк, прав, коли деньги на войну есть, так войне быть, наемники деньги никогда обратно не отдадут».

— А еще наш новый консул, — все так же высокомерно продолжал Фульман, — сам господин Райхерд. Он человек твердый и непреклонный.

— Райхерды род в нашей земле древнейший, — подтвердил Вальдсдорф, — он не отступит. И посему просьбу вашу мы исполнить не можем.

— Жаль, — сказал кавалер, беря мешок с деньгами и вставая. — А ведь я мир вам предлагал, господа.

Купцы и советник снова переглянулись, и снова в их взглядах была насмешка над ним.

— Мы ничего не можем сделать, — повторил толстяк, разводя руками и изображая сочувствие на круглом лице.

Волков вышел на улицу, неся в руке мешок со своими деньгами. Купчишки денег не взяли! Виданное ли дело? Да еще отказали с насмешками. Но разочарован он не был. Нет, не был. Идя предлагать мир, он был уверен, что купчишки станут над ним смеяться. Так и вышло. Были они и высокомерны, и заносчивы. И это было хорошо. Хорошо. Потому что поганые лавочники уверены, что кантон его одолеет. Уверены так, что имущество свое поставить на победу родной земли могут. А значит, они, купчишки, первые в мире шпионы и соглядатаи, о его планах, о его приготовлениях ничего не знают. Знали бы — так заносчиво себя не вели бы.

Еще раз поговорив с купцом Гевельдасом и вновь пообещав ему казни и муки, если он не сыщет нужных барж, Волков поехал на свой берег. Не успел вылезти из лодки, как по причалу к нему уже бежал и на ходу кланялся архитектор господин де Йонг.

— Вот как кстати я вас увидел, господин генерал, — сказал он, подбегая. — Поздравляю вас с таким знатным чином.

— Да-да, спасибо, друг мой. — У Волкова и говорить сил уже не было, он даже не поел у купца, хоть тот и приглашал. Но с молодым архитектором нужно было перекинуться парой слов.

— Госпожа Ланге только что сказала, что задумали вы строить дом на берегу реки.

— Да, — кивнул кавалер, устало усаживаясь на сложенные на пирсе мешки, чтобы дать ноге отдохнуть.

— И когда же вы пожелаете посмотреть рисунки домов?

— Я ничего смотреть не стану, — отрезал кавалер. — Хозяйкой дома будет госпожа Ланге, пусть она сама себе и смотрит.

— Ах вот как? Она мне об этом ничего не сказала.

— Да, хозяйкой станет она, а вы сделайте хороший дом. Дом, в котором все будет: и конюшни, и каретный сарай, и все-все-все… И уложитесь в… — он мгновение думал, — в восемнадцать тысяч талеров. — Волков обещал Бригитт двадцать, но знал, что ловкий строитель, потратив всю сумму, все равно будет просить еще, на недоделки. И поэтому сказал строго: — Слышите меня, де Йонг? Восемнадцать тысяч!

— Я все понял, господин генерал.

— И это не все. Скоро, может уже через день, тут, в моей земле, будет тысяча человек.

— Тысяча человек? — удивился де Йонг.

— Вы разве о том не слышали? — в свою очередь удивился Волков.

— Ну, ваш управляющий говорил мне, что прибудут люди, но я думал, что тысяча человек — это фигура речи…

— Нет, это не фигура речи. Это тысяча душ людей, которым надобно помочь с жильем, иначе зиму переживут не все. Зимы здесь, в предгорьях, вовсе не мягкие.

— Это я знаю, — кивал архитектор, кажется, он был доволен, — знаю.

— До ноября нужно будет построить хоть две сотни каких-нибудь лачуг, чтобы были очаги для готовки пищи и места для сна.

— Да-да, я понимаю. — Кажется, архитектор был счастлив, что работа у него не заканчивается.

— Найдите моего племянника, приходите вечером ко мне оба. Надо будет посчитать, сколько требуется леса и прочего для этого.

— До ужина будем у вас, — обещал архитектор.

А кавалер с трудом встал с мешков и направился к карете. Как хорошо, что взял у Бригитт карету. Сил влезть на коня у него сейчас просто не оставалось. Только опозорился бы перед своим выездом.

⠀⠀