Поутру в лагере началась суета, солдаты и старшины корпораций бегали по частям, советовались, разговаривали с офицерами. Но еще на заре Роха со стрелками и Рене с половиной своей роты окружили шатер генерала. Все при доспехе и оружии, полковник Брюнхвальд при них. И вид у них такой, что только попробуй сунуться. Да и среди офицеров, с которыми Брюнхвальд еще ночью побеседовал, солдаты поддержки не нашли.

— Чтоб я даже не слышал о всяком таком! — предупредил своих подчиненных капитан кавалерии фон Реддернауф. — Я в эскадронах бузы не потерплю!

— Кто отважится идти к генералу и требовать вернуть казну, будет считаться бунтовщиком, — предупредил на всякий случай своих людей Рене, и те сразу все поняли.

А Рохе и говорить никому ничего не пришлось, стрелки — солдаты привилегированные, высокооплачиваемые. Из них никто и не думал бузить или чего-то требовать. Тем более что все сержанты из роты с Волковым с первых дней. Они в него поверили еще в те тяжкие дни, которые провели в чумном Фёренбурге.

Если какая-то суета и случилась поутру, так это были люди из полка полковника Эберста да ландскнехты. Но эти бузотеры известные, у них буза по любому поводу прорастает. Но и их капитан Кленк не поддержал, все так и сошло на нет. И к тому времени, как господин генерал проснулся, от всей суеты в лагере были лишь шесть депутатов от рот, что просили дозволения говорить с генералом.

Генерал принял их во время завтрака у своего шатра в присутствии половины своей гвардии и высших своих офицеров. Он объяснил солдатским старшинам, что берет их казну на хранение. И что все будет солдатам возвращено, как только истекут контракты. А возможно, казна еще и приумножится после окончания кампании.

— Говорят, что воевать мы будем с кантонами, — без всякой радости заговорил один депутат.

— А хоть и с кантонами, — беззаботно и ласково отвечал генерал, — что с того? Я с ними уже воевал и не один раз бил их крепко. Не веришь, так можешь у моих людей спросить, что на ярмарке на той стороне со мною были, и что у реки их били, и что у холмов их громили.

— Про то мы слыхали, — признался другой депутат, — но вот война — дело неверное: сегодня ты горцев бьешь, завтра они тебя.

— Людишки многие промеж нас думают, что хотели бы отсюда домой пойти, а не кантоны воевать, — поддержал его другой. — Они думали, что мужика побьют да по домам разойдутся. Говорят, что горца бить не подписывались, только на мужика.

— Я сам эти контракты писал, — заметил кавалер теперь уже строго, — думаю, что у полковника Эберста контракты от моих не отличались, и ни у меня, ни в его бумагах ни слова про мужика нет, сказано там, что до осени, до первого числа. Каждый из вас под таким контрактом палец ставил и на том крест целовал, а посему, если кто до осени уйти надумает, тот дезертир, и с ним я кротким и добрым не буду.

На такое и сказать депутатам было нечего, не злить же генерала, поэтому один из корпоралов и сказал:

— Май кончается, а нам за июнь жалованье положено, вперед платить обещали.

— Вот это разговор правильный. — Генерал сразу стал мягче. — Идите в роты, пусть офицеры подадут списки личного состава. Жалованье получите вперед, как и договаривались.

Он хотел закончить этот разговор и закончить завтрак, чтобы побыстрее отправиться к реке серебро вылавливать, а эти глупцы его отвлекали. Слава богу, ушли наконец. И когда Волков уже вставал из-за стола и вытирал рот салфеткой, Брюнхвальд, довольный, сказал ему:

— И побузить им не дали. Теперь пойдут за нами на горцев, никуда не денутся, а купчишкам я уже сказал, чтобы трофеи все покупали только у Мильке, иначе в лагерь не пущу.

Тех двух сундуков, что привезли люди из Ламберга, опять не хватило, хотя сундуки были большие. Рассыпного серебра вошло в них по семь пудов в каждый, так тяжелы они стали, что два самых крепких гвардейца на крутой берег такой сундук еле затащить могли. И при этом еще немалая куча слитков россыпью осталась лежать. А уж сколько серебра в ящиках со дна достали, так Волков сбился со счета. Хорошо, что Фейлинг с Максимилианом додумались у брата Ипполита бумаги и чернил просить и теперь все, что взвесили или посчитали, записывали на листы. Кавалеру обед к реке принесли; пока он ел жаренную с чесноком курицу, запивая ее пивом и заедая солеными кренделями, Максимилиан взвесил следующую партию, почесал темя грязными от чернил пальцами и крикнул:

— Кавалер, а знаете, сколько у вас серебра уже?

— Тихо, тихо, глупец! — неожиданно обозлился генерал и встал из-за стола. Подошел и уже негромко сказал: — О том, сколько у меня серебра, никто наверняка знать не должен.

— А, понял, — тут же одумался знаменосец и, показывая кавалеру лист с записями, озвучил: — Сто пятьдесят пудов уже есть. Не считая вон той кучи, я ее еще не взвесил.

«Сто пятьдесят пудов! Сто пятьдесят пудов!» У кавалера даже в голове не укладывалось, что это за деньги, как их считать, в чем их считать? Волков смотрел в неряшливые записи Максимилиана и не поверил бы, если бы сам не видел все эти тяжелые ящики вокруг, сундуки и сваленные в кучу россыпи белых слитков на песке.

А тут стали люди приходить. То, что он ищет утонувшее серебро, в округе, кажется, все прознали. Тут слух разошелся, что серебро-то отыскалось. Первыми пришли зеваки из Ламберга, так как идти недалеко было. Встали на берегу, и мужики, и дети, и даже бабенка любопытная пришла, издали смотрят, как ящики со дна достают, как их на берегу осматривают, как слитки, серебро, из которого деньги делают, небрежно крепкие руки выбрасывают на песок из лодки, словно сор какой. Этих зрителей Волков велел прогнать. Раздражали они его.

Потом прискакал Хельмут Майнцер.

— Господин, — начал он, не поздоровавшись, — видите, не обманул я вас, серебро нашли вы.

— Нашел, — согласился генерал.

— А раз нашли, то, может, отдадите мне мои товары?

Волков взял у Максимилиана перо с бумагой и молча написал Мильке записку, в которой просил того вернуть купцу его краски. И написал, где ящики стоят.

Купчишка прочитал записку и вдруг говорит:

— А остальные мои товары? Там всякого другого товара было с излишком.

— Ты, мерзавец, — напомнил кавалер, — слезами умывался, просил вернуть хотя бы краски. А теперь тебе красок уже мало?

— Другие товары тоже были цены немалой, — принялся канючить купчишка. — Может, раз товаров не отдаете, так хоть серебришком одарите. Это я вам про него рассказал. Вон его сколько вы наловили.

А это уже наглость, Волков начал злиться.

— А лучше я велю тебя плетьми одарить, так мне дешевле выйдет. Убирайся-ка подобру-поздорову, иначе и краски отберу.

— Понял я, понял. — Хельмут Майнцер спешно ушел и даже не поклонился, подлец.

Не успел купец сесть на коня, как пришли солдаты. Шесть человек. Волков сразу узнал в них тех солдатских старшин, что были у него, когда он жаловал им половину своей доли. И старый корпорал заговорил:

— Дозволите ли спросить, господин генерал?

— Спрашивай, — отвечал кавалер не очень-то ласково, не нужны ему были тут люди, не хотел он, чтобы они видели, сколько тут серебра.

— Говорят, вы серебра из реки выловили много, — начал старый солдат.

— Выловил, — отвечал Волков лаконично.

— А то серебро как считано будет, как трофей или только ваша добыча?

— Трофей? — Волков был даже удивлен. — Мы его что, с боем взяли? — Он посмотрел на солдат, те молчали. — Нет, господа корпоралы, то серебро я со своими людьми нашел. А ежели вам серебришка надобно, так река большая, поищите, может, найдете еще какую баржу потонувшую, — сказал и пошел от них.

«Дьявол, вон сколько желающих на мое серебро. И от этих-то я отмахнусь, невелики птицы, а с другими как быть? С теми, от кого так просто не избавиться?»

А после старшин почти сразу пришел Мильке. Мильке умный человек, глазами сундуки да ящики сосчитал тут же, кучу слитков на берегу приметил — на ней взглядом остановился. Все ему здесь, на берегу, было любопытно, но виду он не подавал. Даже вопроса не задал, как будто тут для него ничего интересного не было. И заговорил он совсем про другое.

— Купчишке я ящики, как вы просили, отдал, — сказал капитан, — а людей ваших пленных, триста шесть человек, одетых и обутых, отправил в старый лагерь к капитану Хайнквисту. Отправил пока без обоза, провиант у капитана там есть, прокормит их.

— Прекрасно, капитан, — похвалил Волков, а сам надеялся, что Мильке на этом закончит и уйдет.

Но Мильке не ушел.

— С полотном и сукном все в порядке, на всех ваших пленных хватит, все одежду справят. Но вот башмаки из ваших запасов почти кончились. Двести пар я раздал, осталось чуть больше сотни, и то всё большие размеры, на мужиков, а на баб и детей обуви нет. Путь до ваших земель неблизкий, а бабам и детям идти босыми.

— Знаю, что требуется обувь. Мне больные и с язвами на ногах не нужны. Сегодня дам вам денег на закупку обуви, — сказал кавалер и уже закончил разговор сам: — Приходите ко мне после ужина.

Только тут капитан откланялся, хотя все еще озирался.

А серебро в реке стало заканчиваться. За весь день после обеда лодка лишь два раза подплывала к берегу, чтобы выгрузиться.

— Все, что сверху было, господин, мы взяли, — рассказывал Руди Кольдер посиневшими губами. — Россыпью еще есть, много рассыпано, да пара-тройка ящиков, что привалены к борту, их взять нелегко. Но придумаем, как их вытащить.

— Надо взять все, — сказал кавалер. — Вы уж постарайтесь, я вас всех в обиде не оставлю.

Мужики кивают.

— Постараемся, постараемся, господин.

Волков слушает их, но не очень-то верит: что этим мерзавцам стоит пару ящиков на дне для себя оставить? Сам он нырять, конечно, не будет, не проверит. В общем, до вечера выловили совсем немного белого металла.

Почти дотемна серебро складывали и перевозили в лагерь. Когда Волков, уставший, приехал к своем шатру, там его встретил Вилли.

— Вы ко мне, ротмистр? — спросил он, надеясь, что молодой офицер не задержит его надолго.

— Да, господин генерал.

— Что у вас? Только быстро давайте, я устал.

— Я только что из Нойнсбурга, отдавал мушкеты в ремонт. Кажется, мастер неплохой, сразу разобрался с делом, говорит, знает, как чинить трещины.

— Отлично, — сказал Волков, усаживаясь за стол, что был возле шатра.

Гюнтер стал подавать ужин, а Вилли продолжал:

— Я сказал мастеру, что нам очень нужно, чтобы ремонтировал он мушкеты побыстрее, так как в них у нас нужда, а он в ответ, что если у нас в них нужда, то он, помимо тех, что отремонтирует, может продать мне новых дюжину.

Вот эта маленькая новость кавалера порадовала.

— У него есть дюжина мушкетов? Вы их видели?

— Нет, он сказал, что они сейчас не у него, но к тому времени, как я приеду забирать отремонтированные, они у него будут.

— Дам денег, если хороши, так обязательно купите.

— Прекрасно, господин генерал, большая помощь от них в бою.

Это Волков и сам прекрасно знал, он махнул молодому ротмистру: ступайте. Тот повернулся было, но остановился.

— Чуть не забыл, я на почту в городе зашел письмо отправить, а почтмейстер и спрашивает, не из войска ли я маршала фон Бока, а то писем для офицеров много. Для вас вот письма. — Вилли достал из-под бригандины пачку писем и протянул их генералу.

— Мне? Все? — удивился тот, забирая бумаги.

— Все вам, — ответил Вилли, после поклонился и ушел.

— Гюнтер, еще света! — крикнул Волков, а сам стал смотреть, от кого письма.

Первое от жены — нет, не то он искал. На втором всем известный герб — это от его высокопреосвященства. И его кавалер отбросил — потом. Корявые буквы, кляксы, ошибки в каждом слове — от графини Брунхильды фон Мален. Тоже не то. И вот оно. То письмо, что он искал. Буквы красивы и ровны, он их сразу узнал, хоть видел этот почерк не очень много раз. Кавалер сразу развернул письмо. Гюнтер еще только ставил свечи в подсвечники, а он уже, щурясь, взялся за письмо.

«Милый друг мой на множество лет. Хочу знать, как вы, о том все мои мысли, иной раз до утренних звезд заснуть не могу, все думаю про вас. Хоть и не глупа, а слезы все равно прорываются, как подумаю, что вы ранены, или попали в плен, или, храни вас Бог, еще что хуже. Без вас я и жизни своей теперь не помышляю, хотя жизнь во мне, что дал Бог, живет и крепнет. Теперь ее уже и другие замечают. Ведьма, что монахиней прикидывается, все замечает. Уже говорит мне о том и жене вашей сказала. Жена ваша теперь ни к обеду, ни к ужину не выходит, только злится на меня, бранится непрестанно. Слуг подбивает мне не повиноваться, грозится из дома гнать. Но я ее не слушаю, что мне до нее, Ёган и другие слуги меня слушают, а не ее. Ёган говорит, что, если с вами что случится недоброе, я в беде одна не останусь, что вы обо мне уже позаботились. Но мне того мало, хочу, чтобы вы живой и здоровый домой вернулись, видеть вас мечтаю, молю о том Господа всякую минуту. Обо мне вы не беспокойтесь, я, слава Богу, здорова и сильна, и плод ваш во мне, слава Богу, растет, как положено.

Верная вам Бригитт».

Казалось бы, письмо это кавалер ждал более всяких других, а оно его огорчило. Теперь он злился на жену и на ее монахиню за то, что не дают его Бригитт спокойно жить. Он взял в руки письмо от жены и бросил его на стол опять, не стал даже читать. «Как приеду, построю для нее дом. В месте самом красивом, на берегу реки. И дом этот будет богаче и больше моего, пусть жена злится».

Не мог он спокойно сидеть и есть, когда казалось ему, что его Бригитт кто-то обижает. Даже аппетит пропал у него, хотя только что Волков был голоден. Чтобы успокоиться, взял письмо от архиепископа, начал читать.

Ну, тут сплошные похвалы да восхваления. Уже знал хитрец, как дело было. Старый льстец понимал, как тешить душу всякого воина. Восхищался курфюрст его победой над мужичьем, что было непобедимо два года кряду до него. Волков даже усмехнулся, когда прочитал про себя, что он «подобен Александру, Юлию и Карлу». А еще архиепископ благодарил Волкова, что вразумил купчишек из Фринланда и заставил их идти к своему господину на поклон. Также князь божий просил и дальше притеснять подлецов, не давать им продыху, а то и грабить их при случае. И еще просил архиепископ кавалера быть к нему при всякой возможности, чтобы мог он обнять его по-отечески.

Чуть-чуть это письмо отвлекло Волкова от тревожных мыслей о Бригитт, и он взялся за письмо от графини.

«Любезный брат мой, здоровья вам желаю на долгие лета. Думы мои подтвердились, Господь меня милостью не оставил — хочу сообщить вам, что я снова беременна».

У кавалера аж лицо вытянулось. «И эта брюхата?! Жена, Бригитт, а теперь и графиня? Надеюсь, это герцог постарался». Он стал читать дальше.

«Герцог при дворе после ремонта отвел мне покои, покои хороши: с окнами большими, с камином и нужником, наконец покои у меня есть, что меня достойны. А слуг его высочество назначил всего двух, коих мне мало, так как конюха у меня нет и камердинера тоже, а есть лишь девки, что при мне и при моих покоях состоят. Я уж герцога просила, но он на скудость казны пеняет. А мебель у меня не новая, и платья другие нужны, уж те, в каких я приехала, в Вильбурге давно не носят, посему была бы рада я, если бы вы мне, брат, от щедрот своих хоть малую мзду жаловали. Хоть тысячи две, а лучше три талеров прислали бы».

«Три тысячи! Ох, и нагла графиня, забыла, что зуб ей телок выбил в хлеву, где она ночевала по детству».

«А про вас при дворе говорят много: что воин вы изрядный и, наверное, поможете маршалу какому-то мужиков одолеть».

«Давно писала, еще не знала, что мужиков я побил».

«А тут приехал ваш и мой недруг, граф. Герцог его принимал. Знаю, что они про вас говорили, так как человек, что прислуживал им за столом, про вас от них слыхал. А меня туда герцог не позвал, хотя всегда на обеды и ужины зовет.

С мольбами за вас, сестра ваша

«Вот курица, про всякую дурь, про платья да про холопов своих целый лист исписала, а про главное, про визит графа, всего одна строка! Баба, что с нее взять. Красоты сама редкостной, а мозги как у прочих баб. А денег все-таки придется ей послать. Не то, что просит, но монет пятьсот придется».

Вот как тут ему перестать тревожиться? Пока он воюет, враги его времени не теряют, затевают что-то. Да, и слава, и особенно деньги ему теперь совсем не помешают. И еще больше ему помехой не будет свой епископ в городе Малене.

Последним кавалер взял письмо жены. Писала она то, что всякая женщина глупая может написать: мол, за него молится и ждет с войны, Бригитт ей докучает, холопы непослушны. Читал он все это без интереса, единственное, на чем остановился, так это на том, что бремя ее проходит, и чрево ее велико, как Господом положено, что теперь ее и не тошнит больше, и что роды будут в начале сентября, коли Бог назначит. И что монахиня говорит, что первенец ее будет мальчик.

Волков положил письмо на стол. Ночь уже на дворе глубокая, лагерь спит, девки с солдатами не гуляют, тихо. Только сержанты окликают караульных вдали. К ужину кавалер почти не прикоснулся, а попросил Гюнтера принести бумагу и чернила и принялся писать. Первое письмо, конечно, писал ей, милой сердцу Бригитт.

⠀⠀