Еще до ужина от бургомистра пришел воз с деньгами. Двадцать тысяч монет — не шутка, два больших сундука, в каждом по десять мешков. Вместе с сундуками в телеге была и веревка. Денег оказалось всего двадцать тысяч, но пришедший с ними человек сказал, что восемь тысяч за дом соберут через пару дней и что портной сошьет нужную полковнику одежду к тому же сроку. Волков согласился подождать два дня.

Рене пришел взглянуть на веревку и сразу начал бурчать, что горожане мошенники, веревки прислали мало, ему этого и на завтрашнее утро не хватит, придется мужичков опять топить в реке. Но кавалеру было не до его причитаний и даже, как это ни странно, не до серебра. Он и пересчитывать деньги не стал, решил это сделать утром. Теперь он думал лишь о бабах и детях, что заберет к себе в имение. О том, как их будет там расселять, как кормить. Ему не терпелось узнать, сколько женщин согласятся вернуться к старой вере. Про детей он уже не гадал, детей он и так уже считал своими.

Кавалер даже за ужином про то думал. Он был уверен, что дело с женщинами у него выгорит, что согласившихся креститься заново будет достаточное количество; это мало того что сохранит им жизнь, так еще и оградит их от ежедневного насилия. Ведь солдаты ближе к вечеру приходили и забирали себе женщин. От каждой корпорации к реке, где держали пленных, шли делегаты и брали на корпорацию парочку баб. Если корпорация была из большого города, то брали и полдюжины женщин. Причем шли дотемна, чтобы выбрать женщин помоложе да попригожей. А кто приходил последним, так тем доставались бабы самые бросовые, старые и некрасивые. Один из дежурных офицеров доложил Волкову, что какая-то баба бросилась в реку, чтобы не идти к солдатам. Волков махнул рукой: черт с ней, меньше работы Рене. А желания его солдат, доброе их расположение для него были дороже. Пусть забудут, как он после тяжелого марша и непростого боя заставлял их всю ночь строить лагерь. Как убивал тех, кто его не слушался. Как гнал их в воду, во вторую атаку, после неудачной первой. Он бывал с ними требователен и крут, так пусть теперь порадуются.

Но так полковник считал до разговора с монахом, теперь он уже думал по-другому. Он решил, что тех баб, которые решатся вернуться в истинную веру, он у солдат заберет, хотя, если разобраться, брюхатые бабы — тоже хорошо. Пусть больше будет людей на его земле. Чем больше ему удастся людей заполучить себе в имение, тем лучше.

С наступлением темноты в лагере начиналось веселье. Пленные женщины поначалу шли к солдатам, завывая. Но так как весь день их не кормили — к чему тратить хлеб, если их завтра-послезавтра казнить будут, — шли они к солдатам голодные. А солдаты, люди добрые, давали еды и, чтобы дуры не обливались слезами, еще и пивом с вином угощали, от себя отрывая. После вина и пива, с голода, женщины быстро хмелели, печаль бабья хоть немного, но утихала, так что кое-где даже слышался женский смех.

Хмельные голоса, крики, музыка мешали Волкову спать, так как проникали даже через плотную ткань шатра. Кавалер опять вспоминал Бригитт. Он даже думал пойти поискать себе бабенку поприятнее, но не захотел забирать забаву у какого-нибудь солдата. Или потребовать, чтобы вели себя тише. Но ничего такого делать не стал. Черт с ними, пусть тешатся, пусть знают, что у них добрый командир.

Инженер Шуберт управился с делом уже до обеда. Пока полковник встал, помылся, позавтракал, позвал к себе монаха и узнал, сколько баб решили вернуться к истинной вере, инженер уже привез большой обоз с вещами из дома в лагерь и теперь ждал, когда у полковника будет время выслушать его доклад.

Дошло время и до него. Он показал кавалеру, сколько всего хорошего и ценного привез, показал, как аккуратно снял красивую обивку, которой можно снова украсить стены. Волков был всем доволен и сказал, что инженер получит причитающееся вознаграждение. А после инженер и говорит:

— К ночи пришел к дому один человек, не назвался, лицо свое он прятал, спросил, не я ли начальник папистов, что одолели мужиков. Я ответил, что не я, но знаю его. А он и говорит: скажите вашему старшему, что мне известно, где местные купцы прячут то, что награбил Железнорукий, и что там добра целые склады. Говорил, что там товаров так много, что и на ста телегах не вывезти, и что товары все дорогие. Но нужно торопиться, так как купчишки напуганы и вывозят добро в спешке.

— Прятал лицо? Почему? — спросил кавалер.

— Не знаю, но он сказал, что, если вам будет угодно, он будет ждать вас в сумерках у моста на Ламберг на нашем берегу. Три вечера будет ждать, если вы вдруг сразу не надумаете.

— И что же, — спрашивал Волков осторожно, — думаете, он не врет?

— А зачем ему? — удивился простодушный инженер.

«Зачем? Мало ли… Лицо прячет, не называется… Ладно, посмотрим».

Кавалер отпустил инженера, но рассказ про богатство он не оставил без внимания. Волков уже решил, что к вечеру съездит к мосту, узнает, что это за человек, и послушает его. А пока его интересовало, как дела идут у монаха.

А дела у монаха, кажется, шли неплохо, так как вскоре прибежал возмущенный капитан Рене.

— Господин полковник! — с жаром воскликнул он. — Что же происходит?

— А что, мой друг, случилось? — спрашивал кавалер ласково, хотя сам прекрасно знал, почему прибежал капитан.

— Ваш монах!.. Ваш брат Ипполит причащает баб и мужиков, и, если они принимают причастие, он их отводит в сторону и не дозволяет их вешать. Не пускает к ним солдат…

— Что? — не понял Волков.

— Да, он говорит, что вы распорядились всех миловать, кто принял причастие, — говорил Рене с возмущением.

— И мужиков тоже? — уточнил полковник.

— Конечно, эти морды сидят ухмыляются, вчера наших людей резали, а сегодня смеются и над нами, радуются, что перехитрили нас, глупцов.

— Фейлинг, коня! — крикнул Волков.

На сей раз, пока у него были веревки, капитан Рене вешал бунтовщиков и еретиков на деревьях, что стояли вдоль дороги, которая вела от брода к мосту на Ламберг. Но дело у него не пошло, повесить удалось не больше дюжины хамов. А остальные, узнав, что, приняв причастие, будут помилованы, причастие сразу принимали. И бабы, и мужики.

Увидав Волкова и его свиту, брат Ипполит пошел ему навстречу.

— Ну, говори, — произнес кавалер, разглядывая сотню людей, которых уже развели на две неравные группы.

Монах поклонился и, встав возле коня кавалера, стал рассказывать:

— Я делал все, как вы велели, еще вчера стал причащать женщин, они причащались и раскаивались. И всем, кто раскаялся, я обещал милость и жизнь от вашего имени.

— Молодой человек! — воскликнул Рене, который слышал их разговор. — Вы чистая душа, а перед вами воры, убийцы и распутные бабы, они вас дурачат, они смеются над вами, а вы их подлость и ложь принимаете за раскаяние. Не раскаиваются они ни в чем, а думают лишь, как избежать расплаты и сбежать. Вот и вся их задумка.

— Нет, вы не правы, господин Рене, — запальчиво отвечал молодой монах, — их раскаяние истинно, они более не хотят брать оружие в руки, хотят вернуться к земле и смириться перед волей Господней.

— Да бросьте… — Рене махнул рукой, изображая мину недоверия на лице. — Вора и бабенку распутную не переделать… Как говорится, горбатого лишь могила выправит.

— Подождите, — прервал его Волков и, указав хлыстом на группу людей, заговорил с братом Ипполитом: — Мы же с тобой только про женщин говорили, а ты вон сколько мужиков от виселицы освободил.

— Они тоже просили причастия, сами стали просить и принимали покаяние.

— Сами? — с сомнением переспросил кавалер. Он сейчас больше склонялся на сторону Рене.

Не верил он раскаявшимся хамам. Бабы — это одно, они существа неразумные, ведомые. Скорее всего, за мужьями шли, с них и спрос как с детей, ежели, конечно, они не ведьмы. А вот мужики — это другое, это подлые и хитрые люди, что вечно норовят обмануть своего хозяина, а при случае и за вилы взяться. За вилы! А тут и за железо схватились, крови господской попробовали, отцов святых вешали, приходы жгли. И вдруг раскаялись?

Волков подъехал ближе, солдаты подтягивались при его приближении, мужчины и женщины вставали с земли. Он ткнул в ближайшего нестарого еще мужика плетью:

— Ты принял причастие?

— Да, господин. — Мужик стал кланяться, он явно был испуган, понимал, что сейчас решается его судьба.

— И раскаялся? — усмехался кавалер.

— Раскаялся, господин, — отвечал мужик. — Сполна раскаялся.

— А брат Ипполит тебе сказал, что я тебя не отпущу, что всех баб, что покаялись, я к себе в имение заберу.

— Сказал, сказал, — кивал мужик.

— А тебя так и вовсе в крепость возьму.

— Ну что ж, и в крепостных люди живут, — мужик вздохнул, — тем более что монах говорил, что человек вы добрый, людишек своих не обижаете без дела. Только уж раз берете меня в крепостные, так бабу мою другим не отдавайте.

Нет, не верил Волков подлецу, не верил, что хитрец раскаялся, но кавалер был уверен в себе, знал, что раз солдат, людей свирепых и сильных, в кулаке держит, то уж с мужиками и подавно совладает.

— Ладно, — произнес полковник, — бабу твою и детей, коли есть, тебе оставлю, но ты у меня в поместье до конца дней грехи свои отрабатывать будешь.

— Уж лучше отрабатывать да жить в вашей земле, чем в петле болтаться на деревьях этих, — резонно рассуждал мужик.

— И не думай, что сбежишь. — Волков погрозил ему плетью. — Не выйдет!

— Да куда же бежать с бабой-то и детьми.

На том разговор и закончили. А вот Рене, что слушал их и не встревал тут, заговорил негромко и возмущенно:

— Вы что же, их милуете?

— Милую, — коротко и твердо, чтобы пресечь дальнейшие прения, отвечал Волков.

— Они Бертье убили, и стольких других людей, и солдат ваших, а вы их милуете? — не унимался капитан. — Неужто они заслужили прощение?

— Вам, родственник, я, кажется, в приданое дал за сестрой и землю, и пару людей к ней?

— При чем здесь это?

— Так вот, я дам вам еще пятерых крепостных. Пусть хамы не кровью, так потом свои грехи искупят. Пусть за друга нашего, за Гаэтана Бертье, сполна отработают.

— Но… — начал было капитан.

Волков остановил его жестом.

— Всех, кто причастие примет и покается, милуйте, как велит нам наш Бог милосердный Иисус, но тут же записывайте их в мои крепостные. Вам ясно, капитан?

— Как прикажете, — отвечал Рене с поклоном.

— Брат Ипполит, всех перед казнью спрашивай про причастие, всем предлагай милость и мое покровительство! — крикнул он громко, чтобы мужики, что готовились умереть, слышали.

Брат Ипполит стоял довольный, а Волков повернул коня и поехал в лагерь. Он даже не верил тому, как все хорошо для него оборачивалось. Многие из схваченных мужиков ни висеть, ни тонуть не захотят. И в его большой, но пустой земле появятся люди, сотни людей, его людей. Они будут как раз к тем землям, что осушил Ёган, и к тем, что стояли заброшенные южнее Эшбахта. Да, все складывалось отлично. Хорошо, что монах такой молодой и добрый. Другой бы какой мужичье щадить не стал, а этот… сердобольный оказался. Видно, права была Агнес, домой кавалер вернется и со славой, и с богатством.

⛧ ⚔ ⛧

За войском всегда идут маркитантки, а к победившему войску спешит рыба и покрупнее. Купчишки тут как тут, когда нужно выкупить у солдат всякое добро за недорого. Волков ждал их и даже удивлялся, что так долго не едут. Должны были появиться на следующее утро после захвата лагеря мужиков, ну или в крайнем случае через день. А эти только теперь пожаловали. Полковник дал им разрешение въехать в лагерь. Купчишки с радостью кинулись выглядывать, чем им можно поживиться. Лошади, провиант, телеги, палатки, мебель, склады с награбленным, оружие и доспехи — все-все их интересовало, ко всему пройдохи приценивались, желая получить отменный доход.

Волков велел подсчет всего имущества передать представителям солдатских корпораций, а офицерам в это дело не лезть. Грамотные солдаты-корпоралы и ротные писари все имущество быстро посчитали и списки составили.

Полковник знал, что в лагере мужичья есть чем поживиться, не зря они обложили пошлинами всех купцов, что проплывали по рекам мимо, а зачастую и просто грабили их. Не зря они собирали налоги с округи, держа в испуге все соседние города на три дня пути в любую сторону от своей стоянки. Но даже его догадки оказались неоправданно малы по сравнению с тем, что насчитали солдаты.

Кавалер удивленно смотрел на бумаги, а потом, поверх бумаг, на принесших их солдатских делегатов.

— Вы насчитали меда на две с лишним тысячи талеров?

— Так там шестьдесят четыре двухсотведерные бочки, господин, — отвечал корпорал с седыми бакенбардами.

Волков вывез достаточное количество меда из подвалов дома Железнорукого. Наверное, какому-то купчишке не повезло, разбойники у него забрали целую баржу меда, а может, и две.

Кавалер стал читать списки дальше.

— Шерстяного сукна и войлока на шесть тысяч монет? — опять не верил он.

— Господин, так хоть сами сходите проверьте, два амбара под самую крышу сукном набиты, и сукно все отличное.

— Хорошее?

— Отличное, господин, не нашей работы, у нас так не ткут и не красят, с севера оно привезено, чтоб мне лопнуть. И лежит все сырое, гниет, мужики — дураки беспечные, разве они добро сохранить могли? Разбойники, одно слово. Его побыстрее продать надобно или раздать нашим, — говорил один из корпоралов.

— Коли гниет, так вытащите его немедленно на солнце, и если людям нашим оно по вкусу придется, так раздайте по-честному, но не все. Купчишки сукно видели уже?

— А то как же, видели, везде снуют, проныры, от них, как от клопов, разве избавишься? — усмехнулся седовласый солдат.

Волков положил бумаги на стол.

— Восемь сотен седел со стременами, уздечки к ним, потники, попоны… Все это есть? Полторы тысячи шлемов хорошей работы, кирасы, наплечники…

— Латные рукавицы, поножи, кольчуги, стеганки — все-все, как написано, даже дюжина пар перчаток латных имеется, — подтвердил самый молодой из солдатских делегатов. — Я сам все пересчитал.

— Значит, насчитали вы всего трофеев на пятьдесят четыре тысячи талеров земли Ребенрее?

— Истинно так, господин, — отвечал за всех корпорал с бакенбардами. — Там одной церковной утвари битой и кореженой целый амбар, серебро… иконы, бронза всякая. Не один приход подлецы разорили.

«Надо бы взглянуть, не продавать это как лом. Утварь для храмов вещь не дешевая».

— Но думаем начать продажи с лошадей, чтобы на них фураж не изводить. Купчишки уже к конягам присматриваются, — продолжал один из корпоралов.

Да, раньше Волков и сам так поступил бы, но теперь все было иначе.

Теперь ему нужны были и кони, и телеги.

— Потом провиант продадим лишний: мед, да масло, да жир с солониной, — продолжал солдат. — Муку нужно продать, лежалая она, с червяком уже.

И это было разумное решение. Раньше. А теперь кавалер не знал, сколько людей ему придется вести в свое имение. Может, помимо войска, еще тысячу мужиков, баб и детей. А бабы и дети как солдаты ходить не умеют, это солдат пешком отсюда до его Эшбахта дней за пятнадцать дойдет; если сильно надо будет, ноги в кровь, но и за двенадцать дотопает. А баб с детьми бегом не погонишь. Они месяц будут тащиться, и весь месяц их нужно будет кормить. И еду им везти. А эти пришли, стоят в нетерпении и уже готовы коней распродать, провиант распродать, телеги опять же. А ему потом покупать, что ли, все обратно?

— С конями пока повремените, — говорит полковник. — Мед продавайте. Сукно, муку самую плохую, что там у вас еще есть, а коней, телеги, палатки и хороший провиант пока не продавайте.

Солдаты смотрели на него кто с удивлением, а кто и с подозрением: что это, мол, полковник задумал? Видя это, Волков сказал:

— Половину своей доли в добыче, половинную порцию первого офицера отдаю в пользу нижних чинов.

Лица солдатских делегатов вытянулись, не ожидали люди такого, это очень щедрый дар.

— Отдаете половину своей доли младшим чинам? — переспросил седой корпорал на всякий случай: вдруг послышалось.

— Да, вы достойны награды, — подтвердил кавалер.

— Вот за это спасибо, господин полковник. — Старший из корпоралов поклонился.

За ним принялись кланяться и другие.

— Спаси вас Бог, господин полковник.

— Уж ребята порадуются, как узнают.

⠀⠀