Волков еще не до конца вымылся, когда пять богато одетых человек во главе с пузатым господином, кланяясь на каждом шагу, медленно приблизились к его ванне.

Стрелки охраны, Фейлинг, пришедший уже Максимилиан, Гюнтер, державший наготове простыню для обтирания, и офицеры с интересом наблюдали за визитерами. А Волков спросил у них:

— Кто вы такие и для чего вы пришли?

— Господин полковник Фолькоф, господин кавалер, мое имя Мартинс, — заговорил пузатый человек, — я бургомистр городка, что находится за рекой у моста. Это первый советник города Шлейпценгер, это секретарь совета…

— Хорошо-хорошо. — Волков махнул ему рукой, чтобы господин перестал представлять своих спутников, кавалер все равно не собирался запоминать их имена. — Вы бургомистр города Рункеля? — спросил он, думая, что люди пришли просить его убрать из города распоясавшихся ландскнехтов.

— Нет-нет, — пузатый покачал головой, — судя по слухам, бургомистр Рункеля вместе с сыном сегодня ночью были убиты. — Он чуть помолчал и прибавил: — Вашими людьми.

— Ну, такое случается на войне, — философски заметил кавалер. — Так вы, наверное, из Ламберга?

— Именно, именно. — Визитеры закивали, и бургомистр продолжил: — Мы с ужасом узнали, что сегодня ночью ваши люди вошли в город Рункель.

Волков не стал говорить, что ландскнехты пошли в Рункель без его разрешения, и произнес:

— Мы искали беглых врагов и нашли их там. — Он повернулся к Рене: — Сколько там поймали вражеских людей?

— Кажется, шестерых, — отвечал капитан.

— Вот, — сообщил кавалер многозначительно. — Шестерых!

— Возможно, так оно и есть, но притом было сожжено много зданий, многих честных жен брали прямо на улице и юных дев насиловали, нанося им пожизненный позор. А тех мужей, кто пытался вступиться, так убивали без пощады. И еще у многих достойных людей просили деньги и малым не довольствовались. А тех, кто не давал нужного, так пытали огнем и железом до тех пор, пока или не даст нужного, или не умрет.

Волков, зная о ландскнехтах не понаслышке, не сомневался ни в одном слове бургомистра. Он только кивал: да-да, именно так все и бывает.

После стал вылезать из ванны на расстеленную рядом рогожу, Гюнтер тут же обернул его простыней, поставил стул. Кавалер сел, начал вытираться, и денщик тут же стал надевать ему чулки, после и туфли, а потом подал нижнее белье, панталоны и рубаху свежайшую. А пузатый все бубнил и бубнил о бесчинствах ландскнехтов в Рункеле, пока полковник не остановил его:

— Незачем мне все это рассказывать, все это я видел много раз сам. Но не пойму я, чему вы удивляетесь? Вы земля для нас вражеская, верой вы нам чужие! Вы еретики.

— Не все! — крикнул один из визитеров, и другие стали кивать: не все, не все. — Многие из нас чтят святую матерь церковь и папу, наместника Господа на земле.

— Ладно, пусть так, но чего вы хотите от меня? — Кавалер перешел к делу, он помнил, что визитеры пожаловали не с пустыми руками, они привезли целые телеги чего-то.

— Мы, — бургомистр Мартинс обернулся к своим спутникам, как бы беря их в свидетели, — мы смиренно желаем, чтобы вы оградили нас от ярости ваших людей, и в надежде на вашу благосклонность, благородный полковник Фолькоф, просим вас принять наши дары.

Он опять обернулся к своим людям, сделал знак, и один из них, самый молодой, побежал куда-то, прокричал что-то, и тут же из-за палаток выехали одна за другой две телеги. Они остановились, а кавалер встал и пошел к ним, как был в нижней рубахе.

У Волкова не было иллюзий по поводу даров. Городишко-то маленький, много с него не собрать. Ну мед, ну вино, ну серебришка немного, может, сукно из северных земель, но, когда молодой горожанин откинул полотно, кавалер даже растерялся.

Почти весь воз был уставлен ящиками с отличной серебряной посудой, роскошной посудой. Кувшины малые и большие, с глубоким чернением; коробы с трехзубыми вилками, которые тоже были чернены, короба со столовыми ножами с тем же узором, что и вилки, всего по двенадцать штук; поднос отличный, с вычерненной гравюрой из сельской жизни. Роскошные блюда, и уже не черненые, а с позолотой, с тонкими узорами, с птицами и зверями. Тарелки трех видов, от больших до малых, к подносу в тон, и все толстые, серебра на них явно не экономили. И посуда вся в коробах красивых. Крепкие щипцы для колки сахара, масленки, перечницы и солонки, чашечки, ложечки и всякое другое. Кофемолка! Хотя и не из серебра, но все же красива. Или это мельница для измельчения перца? И все эти изделия были искусно сделаны, и почти все это из серебра, и этого серебра здесь было много, весь воз им забит. И еще два зеркала красивых и большая чаша для омовения рук. Этот воз Волкова удивил и пришелся ему по вкусу.

Тут со второго воза покров сорвали. И сразу ему в глаза бросился хороший отрез золотой парчи в узорах. Материя драгоценная, сразу видно; а дальше черный бархат, к которому невозможно не прикоснуться; синий, аж глазу больно смотреть, отрез атласа — все изысканное, тонкое. Гобелены, три штуки, свернутые в рулоны, лишь углы можно поглядеть, но, даже отвернув у любого из них угол, увидишь, что работа тонкая, работали мастерицы.

А молодой горожанин распахивал перед ним ларцы, что были нагружены в телегу. Волков зачерпнул из первого целую пригоршню черных горошин, понюхал их — резкий, но приятный запах свежего, еще не залежалого черного перца. Дальше маленький ларец. Волков взял его, снова понюхал содержимое: это вещь редкая в здешних местах — ваниль. Дальше еще ларчик, ну, это кавалер знал и так — мускат, а дальше еще ларцы и еще. Горожане стояли рядом, в лицо ему заглядывали, пытаясь понять, доволен ли господин кавалер полковник Фолькоф. Да, Волкову все это нравилось, и он был даже благодарен капитану Кленку и его разбойникам за их самоуправство и разграбление Рункеля. Не повеселись там Кленк вчера, так не пришли бы эти вот господа сегодня с дарами. Но виду Волков не показывал. Он осмотрел сахарные головы и огромный, на четверть пуда, ларь с коричневыми зернами. Кофе! Как кавалер оказался этому рад! Но тут посетила его одна мысль.

Подарки-то дорогие. Он поглядел на горожан, запуская пальцы в коричневые зерна и набирая полную пригоршню. Да и на вид горожане весьма дородны и одеты богато. Городок-то не бедный, судя по всему. И кавалер сказал:

— Вина ваша, господа из Ламберга, велика, вы с мужиками многих честных купцов пограбили…

— Мы никого не грабили, — залепетал бургомистр.

— Вы, конечно, не грабили, грабили хамы, а вы у них покупали задешево и на том богатели безмерно и алчностью своею алчность хамов подогревали, — продолжал Волков, кидая кофе обратно в короб. — И подарков я ваших не приму, так как в городе вашем возьму много больше. И то будет вам наука за жадность вашу.

Бургомистр побледнел, несмотря на дородность свою и полнокровность, бел стал, как полотно. И люди, с ним пришедшие, тоже на глазах с лица спали.

— Но, — продолжал полковник, — если вы мне и людям моим принесете, помимо подарков этих, еще двадцать тысяч талеров, то я ваш город обещаю не грабить и жен ваших с дочерями не позорить.

— Мы согласны! — ответил бургомистр так быстро, что кавалер понял, что продешевил, и, пытаясь выправить свою ошибку, добавил:

— Талеров экссонских, а не талеров Ребенрее или талеров Ланна.

Талеры Экссонии были тяжелее других.

— Конечно, экссонских, — заверил его толстяк. — Другие у нас не в ходу.

Опять Волков продешевил, но слово рыцарское назад не возьмешь, и поэтому он искал другой способ.

— Слышал я, что Железнорукий проживал в вашем городе?

— Истинно так, — соглашался бургомистр, — Эйнц фон Эрлихенген со своею женой проживал у нас.

— В хорошем доме? — осведомился кавалер.

— В лучшем в городе.

— Этот дом я конфискую.

— Конечно, — кивали все пришедшие горожане, это было справедливо.

— И всякое иное имущество, что принадлежало этому разбойнику, я тоже конфискую, — продолжал Волков.

— Конечно-конечно, — соглашались горожане.

А бургомистр сказал:

— До вечера серебро будет у вас.

— Я рад, что мы так хорошо договорились. — Волков хотел уже их отпустить, но тут к нему подошел капитан Рене и прошептал на ухо:

— Пусть веревок еще привезут.

— Веревок? Каких веревок? — не понял полковник.

— Мужиков-то вон сколько нужно повесить, а веревок мало нашли.

Кавалер понимающе кивнул и сказал бургомистру:

— Еще воз веревок привезите, нужны нам.

— Все сегодня же будет, — пообещал бургомистр, и горожане стали кланяться.

⛧ ⚔ ⛧

Погода стояла прекрасная, утро свежее и теплое, в лагере после ночного буйства сделалось почти тихо, пленных увели на окраину к реке. Там самое удобное место, чтобы их держать. И поить не нужно. Кашевары ставили столы, расставляли посуду; так как утро, то вина разбавляли водой, причем водой не из реки, а взятой в ключе, что располагался неподалеку. Жарили мясо, благо в лагере у мужиков с разной скотиной было все в порядке: и козы, и овцы, и свиньи, и коровы — выбирай, что любишь. Солдат тоже было решено побаловать хорошим мясом, не все им солонину есть да тертое сало.

Волков, сидя на стуле, глядел, как Гюнтер достает из телеги очередной роскошный кувшин.

— Номер семнадцать: средний кувшин с чернением, изображена птица, кукушка, — диктовал он, и молодой Курт Фейлинг записывал это на бумагу.

— Красив кувшин необыкновенно, — прокомментировал Максимилиан, беря на секунду кувшин из рук денщика.

— Записал, — буркнул Фейлинг.

— Блюдо для мяса большое с позолотой по краю, — сказал Волков, осматривая следующий предмет из телеги.

— Номер восемнадцать… Блюдо… — повторил Фейлинг.

Как приятно было этим заниматься, видя, что уже почти накрыт стол, кашевары несут к нему подносы с большими кусками свинины, жаренной с луком. Тазы с грубо нарезанными сырами, самыми разными, от мягких козьих до самых твердых, корзины со свежими, еще горячими хлебами, масло, сливки, варенья, пироги, соусы… И ко всему этому над майским утром разносится божественный запах кофе. Кавалеру уже не терпелось. Ведь за вчерашний день он почти ничего не ел. Когда ему было?

Но от мечтаний о великолепной еде и разглядывания своих новых сервизов его отвлек Рене. С непривычной для него настойчивостью родственник встал невдалеке и всем своим видом показывал, что у него к полковнику дело.

— Что вам, капитан? — прервал перепись своих сокровищ Волков.

Рене тут же подошел и начал:

— По недосмотру или по глупости, но холопов мы держим вместе с офицерами и рыцарями. Сие чревато бунтом.

— Верно, — согласился кавалер. — Верно. Развести их хотите?

Нет, Рене и не думал их разводить, он продолжал:

— А если не бунтом, так побегом, может, с той стороны лодки в ночь подойдут и хамы бежать начнут.

— Хорошо-хорошо, — соглашался Волков, — распорядитесь, чтобы господ держали от хамов отдельно.

Казалось бы, вопрос разрешен, но Рене не собирался уходить, так и стоял со злым лицом.

— Что еще, капитан? — спросил полковник, немного раздраженный из-за того, что его отвлекают от занятия серебром.

— Вот думаю, может, и нет необходимости тянуть с ними? — отвечал Рене, делая вид, будто размышляет вслух, хотя сам уже давно все решил.

— С кем? — не понял Волков.

— Ну, с офицерами и пойманными ночью кавалерами. Может, их лучше сразу казнить?

«С чего бы тебе быть таким кровожадным? И про веревки для холопов помнишь, и с господами тянуть не хочешь?»

— А не думали ли вы, Арчибальдус, — по-родственному заговорил Волков, — что за господ можно у семей их просить выкуп? Сколько их там у нас, полтора десятка будет или около того. Это… три тысячи талеров, если даже быть милосердными и не грабить их семьи.

— В пекло сатаны это серебро! — с неожиданной твердостью отвечал капитан. — Все они должны ответить за смерть моего друга: и хамы, и господа. И господа в первую очередь. Всех на ветки вместо яблок.

«Ишь ты! — Волков уставился на капитана с плохо скрываемым удивлением. — Еще недавно ты боялся дезертиров повесить, хотел решения солдатских корпораций или приказа от меня, а тут вон как раздухарился! Всех вешать хочешь, и денег никаких тебе не нужно».

Но, чуть подумав, полковник решил, что муж сестры прав. Деньги деньгами, но для репутации Рыцаря Божьего, Меча матери церкви и Инквизитора лучше будет поступить так, как предлагает Рене. Да и рыцари эти были, скорее всего, еретиками, и его самого они не пощадили бы.

— Будь по-вашему, Арчибальдус, в пекло такое серебро, — произнес он. — Вот только вешать господ нельзя, они должны быть обезглавлены.

— Недостойны эти воры, пусть спасибо скажут, что на колесах их не ломают, как отцеубийц или других душегубов.

— Сие не вам решать, дорогой мой родственник, — уже без всякой мягкости в голосе отвечал Волков. — Велено вам господ обезглавить, так ступайте и найдите охотников это сделать. Обещайте каждому желающему талер за верный удар.

— Как вам будет угодно, — с видимым недовольством отвечал капитан.

— И перед смертью пусть всякого, кто пожелает, причастит священник, — продолжал Волков.

— Зачем? — уже нагло спрашивал Рене.

— Затем, что я Рыцарь Божий! — заорал Волков так, что Гюнтер и Фейлинг вздрогнули, только Максимилиан оставался невозмутимым, он уже слыхал подобное. — Затем, что я паладин и опора Трона Господня на земле и Господня Длань! Или вы о том не слыхали?! И затем, что я ваш командир! Или вы про это забыли?!

— Извините. — Рене поклонился. — Просто я подумал, что еретикам причастие не надобно и что все капелланы остались в Бад-Тельце с фон Боком. У нас и попов здесь нет, кроме вашего лекаря.

— Так пошлите за братом Ипполитом. Коли господа вознамерятся вернуться в лоно истинной матери церкви, так пусть монах их причастит.

— Все будет исполнено, как вы пожелаете, а за братом Ипполитом я пошлю незамедлительно, — отвечал Рене, кланяясь.

«Ишь как его распирает, вот так бы он в бой рвался, как на казни, откуда в нем такая кровожадность образовалась, неужто это из-за бедняги Бертье?»

Полковник посмотрел вслед уходящему капитану и решил вернуться к приятному занятию.

— Гюнтер, ну, что там дальше? — поторопил он денщика, что стоял у телеги с серебром.

Но тот ответить не успел, к полковнику подошел кашевар, поклонился.

— Господин полковник, столы накрыты.

— Прекрасно, собирай офицеров.

— Офицеры уже собрались, ждут вас, — отвечал кашевар.

— Да? Что ж, тогда иду. — Волков встал со стула с отличным настроением. — Господин Фейлинг, будет лучше, если мы не будем искушать наших людей, чтобы никого потом не пришлось из них вешать. Я прошу вас приглядеть за моим серебром, пока я завтракаю, а ваш завтрак я распоряжусь прислать сюда.

— Я пригляжу, — обещал Фейлинг.

Волков и Максимилиан с удовольствием поспешили к столу, ведь нет ничего лучше на этом свете, чем завтрак майским теплым утром в богатом лагере поверженного врага.

⠀⠀