Вернулся Сыч со своим неизменным лысым дружком. В пять дней уложились, хоть денег, жулики, просили на неделю.

— Вы мне что, лошадей загнали? — удивлялся такой прыти кавалер.

— Нет, что вы, экселенц, вон в конюшне стоят, в лучшем виде, как мы и брали. Просто мы не так ездим, экселенц. Ни железяк с собой лишних не возим, ни таверн хороших не ищем. Где ночь застала, там и спим.

— Два раза у дороги ночевали, — вставил Еж.

— Вот кто тебя, дурака, за язык тянул. — Сыч схватил приятеля за ухо. — Уйди отсюда. Не слушайте, экселенц, он пьян вечно. Этак упадет с лошади, поваляется на земле и думает, что ночь прошла. Башка у него такая же пустая внутри, как и снаружи. Все деньги, что вы нам на дело дали, мы потратили.

Еж стоял невдалеке, чеша ухо, кривился на старшего товарища.

— Ладно о деньгах. Говори, отвез графине духи? — спросил кавалер.

— Отвез, экселенц, отвез. И Брунхильда очень им рада была. Сначала сказала: пузырек не тот, чего, мол, привез, дурень? А мне-то откуда знать, что за пузырек прежде был. Какой мне Агнес дала, такой и вез. Но потом Брунхильда принюхалась, засмеялась, говорит: оно. Обрадовалась.

— Обрадовалась? — переспросил кавалер. — Наверное, и денег тебе на радостях дала?

— Кто денег дал? Брунхильда денег дала? Чего угодно даст, но точно не денег, я ее еще по Рютте помню! — Сыч засмеялся. — Да она жаднее вас, экселенц.

Волков чувствовал, что Фриц Ламме врет, но оспорить его слова могла лишь сама графиня, а по такому поводу кавалер писать ей, конечно, не собирался, ведь не простую вещь Сыч ей привез.

— Ладно, не дала так не дала, — согласился Волков. — Теперь для вас есть другое дельце.

— Экселенц, — Фриц Ламме развел руками, — да разве ж так можно? В дороге пять дней, голодные, холодные, нам хоть денек отдохнуть. Поесть, пива выпить, помыться.

— Помыться? — Волков посмотрел на подранную шубу Сыча. Ей уже пришел конец. — Ты бы, черт немытый, про мытье мне не врал. Ладно, день отлежитесь, — Волков поднял палец, — помоетесь и езжайте в Мален. Разыщите мне одного одноглазого мерзавца.

— О! — вклинился в разговор Еж. — Мален — город дорогой. — Сам посмотрел на старшего товарища — вот теперь тот доволен.

— Так и есть, цены в Малене не приведи Господи, почти как в Ланне! — согласился Сыч.

— Поищите мне одного кривого на правый глаз. Лет тридцати пяти, морда мятая, ростом невысок, хил. Это он меня вызвал и заманил в засаду. Не думал я о нем, а тут лег спать, и он стоит пред глазами. Может, он из бригантов был, но не думается так мне. Уж больно квел для таких крепких людей. Найдете его, так найдем и бригантов, что фон Клаузевица убили. Отыщем их, так будет выход на фон Эделя, на мерзавца этого.

«И уж тогда граф не отвертится, отдаст поместье», — но говорить вслух это Волков не стал. Не нужно про то знать Сычу и его дружку.

— Дело непростое, экселенц, — сразу принялся важничать Сыч. — Неделька потребуется.

Волков знал, куда клонит Фриц Ламме, ведь город Мален жуть как дорог. Но кавалер положил на стол две монеты.

— Будет с вас.

— Экселенц! — возмутился Сыч.

— Замолчи, мерзавец! — рявкнул Волков. — Я за тебя второго дня трактирщику, чтобы не ныл, почти три талера долгов твоих отдал. Три талера! Что ты там жрешь?

— Так это он на баб гулящих изводится, — радостно сообщил Еж. — У трактирщика на них и берет.

— Паскуда ты лопоухая! — обиженно обозвал приятеля Фриц Ламме.

Он хотел еще что-то добавить, но кавалер прервал:

— Убирайтесь! И найдите мне кривого! Чтобы поутру уже вас в Эшбахте не было.

✥ ✥ ✥ ✥

А на утро теплого и солнечного дня, когда Волков только встал и едва начал мыться, пришла Бригитт. Пришла и встала возле.

Она вставала всегда раньше его, еще засветло, до петухов. Смотрела, сколько надоили девки, сколько овса коням господским, сколько сена и сколько господским любимцам дали морковок и размоченного проса. Потом шла на кухню, где они с Марией решали, чем будут кормить господина и госпожу весь день. Потом она открывала погреба, велела мальчонке кухонному спускаться за вином, за колбасами и сырами, маслом; ходила с ним же в курятник собирать яйца. Потом проверяла костюм господина — не грязен ли, не рван, чищены ли сапоги или туфли. И уже только затем велела таскать и греть воду для мытья госпожи и господина.

Волков каждый раз удивлялся тому, что будила она его всегда пригожая: юбки нижние, подолы неизменно чисты, хоть только пришла Бригитт со двора, рукава и шея в неизменных белоснежных кружевах, на платье ни пятнышка. И волосок к волоску рыжий уложен. Изъяна в ней найти негде.

И сейчас она казалась прекрасна. Взяла несвежее исподнее господина, крикнула девкам, чтобы новое несли, и сказала:

— Ёган второй день вас дожидается. Вчера так и не дождался, теперь с петухами пришел.

— Некогда мне, в полках был, — отвечал кавалер, обливаясь водой над малой купальней.

— Знаю, так ему и говорила, что вы у солдат своих. Только уж вы с ним поговорили бы, не от безделья человек ходит.

— Выступать через три недели, а еще меринов не всех купили. Барабанщики… Бертье из жадности мальчишек нанял, я взрослых хотел. И трубачей у меня нет, пришел один полупьяный и ревет в свою гнутую трубу не пойми что. Брюнхвальд его погнал и правильно сделал — ни черта никто ни одной команды не понял. И это в лагере, а что в бою будет?

Бригитт понимающе кивала, вникая в дела господина, но от своего не отступилась:

— Так после завтрака я его позову.

— Ну зови.

Ёган после завтрака уже ждал Волкова.

— Поедемте, господин, — повторял он в который раз, — покажу одну вещь, что вас порадует.

А сам, подлец, так и не сказал, что за вещь.

— Ёган, мне в полк надо.

— А это как раз нам по пути, — заметил управляющий, подавая кавалеру повод оседланного коня.

— Да что же ты мне покажешь?

— А вот увидите.

Максимилиан и молодой Гренер посмеялись над упрямством управляющего и отправились за ними.

Доехав почти до пристани, уже миновав солдатское поле, за сыроварней Брюнхвальдов Ёган взял по бездорожью на юг. И по-прежнему толком ничего не говорил, а бубнил только, что мужики его невзлюбили за то, что всю осень и всю зиму гонял он их на барщину копать канавы в ледяной грязи болот, что тянулись вдоль реки по берегу на юг до мыса, до самого поворота реки на запад.

— Вот я вчерась их сюда привел и показал, — он и Волкову показывал тоже, — говорю: что, дураки, кто был прав?

Волков и приехавшие с ним молодые господа были тоже удивлены. Перед ними от зарослей кустов, что росли на глинистых пригорках, до самой воды зеленели отличные травы. Так зеленели, что в окрестных унылостях глаз резали. Куда там с этой яркой травой тягаться блеклым шиповникам да барбарисам. И тоскливые ивы, что росли по берегу, тоже не так были зелены.

А Ёган сиял от удовольствия.

— Сто шесть канав прорыли, всего-то и надо было на один штык лопаты, и вот тебе, господин, новые угодья.

— Что, пшеницу думаешь посеять? — спросил кавалер.

— Ну, это вы спешите, господин. Хотя можно вон там мальца бросить, пару горстей, поглядеть, как пойдет. Вдруг не примется. А попробую я на высотке ячмень и овес для начала. Овес-то у нас, не помните, как в прошлую осенью брали, в полцены от пшеницы — только подавай.

— Отчего же не помнить, помню, — возразил Волков. — Овес и нам самим нужен.

— Вот их-то и посеем. Там посуше будет, и ила река нанесла. А это, — он обвел рукой все низины, — это все под коровок. Клевер посею, ульи поставим. Уж коровы будут такие, что поросята рогатые. Лоси!

— А почему же ты сеять тут не хочешь, раз говоришь, что земля хорошая, что ил и всякое такое, — не понимал кавалер.

— Эх, господин! Так мужиков-то у вас всего двадцать два на шестнадцать дворов сегодня, им и той земли, что у Эшбахта, до мая не поднять. Там им пахать не перепахать, а досюда руки нипочем не дойдут. А двух пастушат уж найду.

Да, людишек у кавалера мало в имении.

— Вон вы солдат загнали в лагерь, земельку-то они забросили, ни один пахать не вышел, — продолжал управляющий. — Чем кормиться по зиме думают?

— Заработают на войне, за все им заплачу, зиму переживут, — отвечал Волков. — Ты скажи, много земли осушил?

— Три версты отсель будет.

— Немного.

— Попробовать хотел, да и не нужно больше, чего мужиков попусту ломать, когда они и свободную вспахать не могут. А если до мыса так пролопатить, так у вас земли и пахотной, и под выпас будет больше, чем у кого другого во всем графстве.

— А что насчет конезавода думаешь?

— О, господин, — Ёган сразу изменился в лице, — на то вам нужен коннозаводчик, я больше по коровам.

Волков с незлой усмешкой посмотрел на добродушное лицо старого приятеля, сначала улыбнулся, а потом взял его под руку и потянул в сторону от сопровождающих их молодых людей.

— Я на войну всего с собой брать не буду, а то там и не угадаешь иной раз, вперед идти надо или обоз защищать. Денег возьму немного, часть жене дам, часть Бригитт, остальное закопаем.

— Со мной?

— А думаешь, с Сычом лучше будет?

— Вот это уж вряд ли, — усмехнулся Ёган.

— Вот и я так думаю. А ты будешь тут за старшего. Знаешь, что делать, если горцы сунутся?

— Помню. Все хватать, что ценное, да бежать в Мален или дальше.

Волков кивнул — да, все так — и продолжил:

— А если я не вернусь…

— Спаси Господь… — Управляющий сразу принялся креститься.

— Деньги понемногу вдове выдавай на содержание, и Бригитт понемногу. И Брунхильде, если нужда будет с сыном, тоже давай, сын тот, кажется, мой.

— Господи Иисусе! — воскликнул Ёган и опять стал креститься.

— Не ори, дурень, — Волков поймал его руку, — ты у меня вроде как душеприказчик. Мог бы я деньги отдать банкиру какому, но это деньги кредиторов. Они, случись со мной что, сразу их вытребуют через судейских. А так — ни меня, ни денег. А ты их будешь хранить и расходовать помаленьку.

— Ох, дело-то какое тяжкое. Деньжищи-то, видно, огромные, а вдруг кредиторы за ними явятся? Может, у вас кто другой для такого дела есть?

— Из других все со мной уходят, так что, кроме тебя никого нет. И тебе я доверяю.

После того разговора поехал Волков на пристань, уже лодку нанял на тот берег в лагерь плыть, как прилетел мальчишка верхом:

— Письмо вам из города, господин.

Ничего хорошего кавалер отчего-то не ждал, и вышло еще хуже, чем он думал. Письмо было от протоиерея и настоятеля храма Святого Креста, и писал он вот что:

«В скорби и радости пишу вам, господин фон Эшбахт, слова эти. В скорби пишу о том, что ныне под утро, едва успев собороваться, почил в бозе духовный отец наш земной Теодор Дитрих фон Конервиц фон Леден, епископ Маленский. А в радости — что брат Теодор, имя, которое он предпочитал всем остальным, уже у Господа на небесах. Сегодня же я отписал и в Ланн, нашему архиепископу, чтобы искал брату Теодору замену, ежели, конечно, замену равную ему сыскать возможно, но замена нужна, ибо без пастыря мудрого паства скудеет. Обряда отпевания и похорон не будет. По завещанию и по настоянию семьи тело усопшего захоронят в поместье Замельман в фамильном храме».

Волков и представить не мог, что отец Теодор, с которым он говорил часами, у которого ночевал в доме, с которым делил стол, был из княжеской фамилии Конервиц. Вот, оказывается, каков был епископ Маленский. Умный, добрый и очень скромный человек. А еще это был единственный верный союзник Волкова в городе, в графстве, в земле Ребенрее.

Удар был страшный. Если, потеряв фон Клаузевица, кавалер просто скорбел о достойном молодом человеке, который хоть и не сразу, но своей храбростью и честностью понравился ему, то теперь он лишился не просто друга, теперь он лишился главной своей опоры. Ведь авторитет у епископа был огромный. Епископ, доверенное лицо архиепископа, член княжеского рода — не всякий с таким поспорит. И вот его больше нет.

Волков отпустил разочарованного лодочника и, разворачивая коня, сказал молодым господам:

— Мы не едем в полк, отправляемся в Эшбахт.

Те ничего спрашивать про письмо не стали, уж очень мрачен был сеньор. По лицу его стало видно, что в бумаге пришла беда. И зря, как раз сейчас ему очень хотелось поговорить о старом друге, поговорить даже с этими глупыми юнцами о человеке, который относился к Волкову… наверное, как к сыну.

Он как приехал, сразу звал к себе брата Семиона, брата Ипполита, просил письменные принадлежности.

— Знаете, что епископ Малена умер? — спросил Волков, не поднимая головы от бумаги.

Конечно, они не знали, лица вытянулись, стали монахи креститься, молитвы шептать.

— А знали вы, что он из фамилии герцогов? Знали, что он фон Конервиц?

И этого братья не знали.

— Ты, — Волков ткнул в брата Семиона пером, — на церковь Эшбахта благословлен был епископом, бумагу не потерял хоть?

— Да что вы, господин, все как положено, первым листом в церковной книге лежит, — отвечал монах.

— Хорошо. Брат Ипполит, брат Семион едет сегодня в Ланн, тебе придется заменить его на службах в храме, — сказал Волков тоном, что не допускает даже мысли о возражениях.

— Господин… Я и не знаю всех обрядов, — испугался брат Ипполит.

— Он справится? — теперь Волков спросил у брата Семиона.

— Брат Ипполит человек ума отменного, что не знает, то по псалтырю прочтет, — ответил тот.

— Хорошо, ты же поедешь в Ланн.

— К архиепископу?

— Нет. К нему я позже сам отправлюсь. Ты поедешь к аббату монастыря Святых Вод Ёрдана, казначею его Высокопреосвященства брату Иллариону. Надеюсь, помнишь такого?

Брат Семион кивал, он помнил казначея курфюрста. Наверное, второго по значимости человека при дворе принца.

— Передашь ему письмо от меня, а на словах скажешь, что нужен тут, для дела общего, отец, твердый в вере, чтобы опорой мне был. Мудрый, как отец Теодор, вряд ли найдется, так хоть твердого пусть найдут.

Монахи кланялись и уходили, а сверху уже шла, переваливаясь, старая монашка, за ней и Элеонора Августа. Слуги чертовы всё всегда слышат. У обеих уже слезы в глазах.

— Господин, что, преставился наш епископ? — с дрожью в голосе спрашивала мать Амелия.

— Преставился. Поутру.

— Поеду, хоть в последний путь провожу, — рыдала старуха.

— Никуда ты его не проводишь, сиди дома. Его повезут в фамильное поместье, отпевать там будут, хоронить в семейном склепе в семейной церкви.

Женщины дружно завыли, закрывая рты платками. Хотя жене-то из-за епископа что рыдать?

Чтобы не выть с ними, Волков встал и быстро пошел на двор. А там, сев на коня, поехал в полк. Куда же солдату еще податься.

⠀⠀