Молодой женщине в этом мире жить невыносимо тяжко. Агнес смотрела на себя в зеркале, надувала губы и готова была разрыдаться. Как, как ей не плакать? На званый ужин ее пригласили не абы кто — один из первых банкирских домов свободного города Ланна. Сам молодой Ренальди лично приезжал. А ведь еще и красавчик он какой — засмотришься. Мало того, на обед тот для нее — для нее! — пригласили нужного ей человека, уж и не знали, как ей услужить, как умилостивить племянницу знаменитого кавалера Фолькофа. А у племянницы той для обеда важного даже нормального платья нет. И туфель нет. Даже юбок нижних нет новых.

У Агнес навернулись на глаза слезы жалости к себе. Поплакать захотелось или Уту избить, отхлестать ее по толстым щекам. Ходит в одной юбке все время, только лиф да передник меняет. Пожрет — и счастлива. Но хлещи дуру по мордасам, не хлещи, нового платья не появится, только руки об башку каменную ее отобьешь.

А тут еще про Брунхильду вспомнила. О-о, и совсем настроение у девушки испортилось. Что за несправедливость творится в этом мире! Одной дуре беззубой, шалаве задастой — все, даже титул графский. А ей, умнице, что всякое может и умеет, даже платья не досталось. А у той все есть. И с господином спала в одной постели, а он ей еще и титул потом устроил. А за что это беззубой кобылище? За то, что вымахала с мужчин ростом, да за то, что вымя отрастила красивое? Так не ее в том заслуга, не ее. Сама-то она дура беспросветная, но все равно все мужчины ее богатеи да кавалеры. А нынче вон и граф. Граф! У этой девки кабацкой, что за десять крейцеров давала кучерам в кабаке в Рютте, муж — граф.

А что есть у Агнес? Пирожник неграмотный с мордашкой смазливой да крепкими плечами, который и пары слов связать толком не может. Нищий дурень с крепким передом, вся сладость его в том, что в делах постельных он неутомим, так неутомим, что даже и скучно с ним за этим делом становится. Хоть книгу берись читать, пока он не угомонится. А как штаны наденет, так и вовсе дурак дураком, смотрит на Агнес с разинутым ртом и гыгыкает над каждой ее прибауткой или над тем, как она Уту тиранит. Да жрет все, что ни дадут, и сожрет, сколько ни положат. Поначалу сие забавно было, а теперь не забавно вовсе. Докучать стал. И за все время ничего, кроме пирожных своих, так ей и не подарил. Что за ухажер, только лишь брать мастак. И выйти с ним никуда нельзя, все тайком. Ему-то, дураку, в радость: пожрет, вина напьется да в постель тащит, черт неугомонный. А ей уже того мало.

Агнес уже думать стала о том, что в виде, в котором она его принимала, в виде роскошной темноволосой красавицы, она и получше кого могла найти. Человека благородного ей хотелось. Чтобы понимал разговоры ее, чтобы восхищался ею, чтобы любил ее изысканно или брал по-хозяйски, как делал это, ну, например, господин с Брунхильдой. А не гыгыкал, как мул в конюшне, когда на кровать ее валил.

Агнес так расстроилась, что даже Уту звать не стала, пошла от зеркала, на кровать легла и заплакала. Мало того что платье у нее старое, юбки старые, такие старые, что подолы добела уже не отстирать, и кружева обтрепаны, и башмачки старые, так еще и вид она свой старый, некрасивый, тот, что от природы ей дан, должна «надеть». Нельзя же прийти в том, что она сама себе придумала: не узнают ее банкиры. Вот и было ей от чего плакать. Ни платья нового у нее нет, ни умений своих удивительных ей не применить. Пойдет на обед она замарашкой. Пусть уж ее выгонят или вовсе не пустят. Господин ее не любит ни как женщину, ни как племянницу. Любил бы, так хоть самую малость денег присылал бы. Хоть иногда. Горько, горько все было.

А тут в дверь поскреблись. Ута, страх поборов, осмелилась госпожу в печали беспокоить?

— Уйди, корова! — закричала Агнес со слезами в голосе.

— Да, госпожа, — донеслось из-за двери.

— Стой, дура!

— Да, стою, госпожа.

— Чего приходила?

— Сказать, что пирожник Петер Майер пришел, пирожные принес и вас спрашивает.

— Гони его к черту! — зло крикнула Агнес. И тут же вдруг вспомнила, что хотела новый свой отвар, что людей обездвиживает и память у них напрочь отбивает, испробовать. Думала вчера на Уте испытать, да недосуг было. Вспомнила и крикнула: — Нет, не гони, скажи, пусть сюда идет, и вина нам принеси!

Сама же встала с кровати, подошла к зеркалу, стала себя в «божеский» вид приводить. Вместо жалкой серой поросли на голове быстро «отрастила» гриву черную; бедра да ляжки, плечи, грудь — все себе «вырастила» пышное, налитое, красивое. Роста себе прибавила, лицо изменила, про глаза не позабыла. Так красива стала, что хоть саму себя целуй. Вот только умениями своими похвастаться ей было не перед кем. Но как хотелось ей, как хотелось…

А по ступеням лестницы топает уже пирожник. Болван, вечно в своих деревянных башмаках и полосатых шерстяных носках по колено. Не может даже купить себе нормальных туфель, говорит, что при его работе лучше деревянных башмаков нет ничего, говорит, что они не промокают никогда. Поэтому и ходит, как самый бедный мужик на деревне, деревяшками своими по мостовой клацает.

Агнес подошла к комоду, достала из него шкатулку. В шкатулке несколько разных изящных флакончиков. Взяла один тонкий, из коричневого почти не просвечивающегося стекла, шкатулочку закрыла и бережно поставила ее обратно. А как иначе, если там, в той шкатулке, работа ее за всю зиму сложена. И заработок там же. Только еще в товаре он, а не в таких нужных звонких монетах.

Вошел без стука, варнак, в шапке с пером, что она ему подарила, он в ней так и ходит.

— Ах, — шапку с головы тянет, улыбается, — вы уже голая, моя госпожа. Как я люблю, когда вы голая!

Кидается к ней, хватает как свою, начинает лапать прямо сразу и за зад, и за грудь, и за все иное. Мнет своими крепкими пальцами, целоваться лезет, а Агнес отворачивается. Пальцы-то у него липкие, ей неприятно, отталкивает его наконец.

— Ты бы хоть руки помыл, дурень, липко же мне.

— Да ладно вам, то ж не грязь, то сладость сахарная, — смеется Петер Майер. — Я же пирожными торгую, а не навозом. Только вот товар распродал.

— Ступай вниз и руки помой, иначе меня не касайся, — тоном, что не терпит возражений, говорит ему девушка.

— Хорошо, — сразу соглашается молодой человек, — но уж потом буду вас целовать и ласкать как захочу.

Тут, пока он еще не ушел, пришла Ута, принесла поднос с графином и двумя стаканами, поставила на стол.

Как только все ушли и Агнес осталась одна, она раскрыла флакончик и в один из стаканов обронила всего одну каплю. «Думаю, сего довольно будет, вывар вышел весьма крепким, а впрочем, поглядим». Она разлила вино, один стакан взяла себе и присела на край стола. А тот, что с каплей зелья, оставила на подносе. А любовничек уже стучит деревянными башмаками по лестнице, торопится, сладострастец. Влетает в комнату и опять к ней:

— Как я по вам скучал, уже даже сплю плохо, думаю и на работе не о деле, а о вас, о вас все думаю, моя сладкая булочка. — Он гладит ей живот, целует в шейку. — Ну что, теперь руки не липкие?

— Выпей вина, — говорит Агнес.

— Потом выпью, как взопрею.

«Взопрею! — Она морщится. — Разве господин так сказал бы? И банкир Энрике Ренальди так не сказал бы, ну а с этого что взять, кроме его деревянных башмаков?»

— Выпей вина, говорю, — настаивает Агнес.

— Ладно-ладно, — отвечает он, хватает стакан и выпивает содержимое до капли, лишь бы побыстрее, а потом берет Агнес за руку поворачивает к себе спиной и хочет наклонить ее «носом в стол».

Но девушка вырывается.

— Стой, подожди…

— Чего же ждать, госпожа моя, со вчерашнего дня жду, мечтаю о вас, аж во сне у меня на вас стоит, сплю и ворочаюсь. Весь день сегодняшний мечтал на вашу спину голую поглядеть, да на все остальное тоже.

Но Агнес нужно некоторое время, она хочет знать, как быстро зелье начнет действовать.

— Не хочу стоя, не хочу у стола… — говорит она.

— Так пойдемте на постель, — сразу соглашается Петер Майер, хватает ее и тащит к кровати. — Мне и в кровати вас брать очень нравится.

Он дотаскивает ее до кровати, сажает на край, сам начинает быстро раздеваться. От него пахнет потом, от его одежды, одежды уличного торговца, — сыростью. Но тело у него очень крепкое, сбитое — может, на это польстилась глупая Агнес. Как он остался гол, так кидается на нее, но она снова вырывается.

— Да погоди же ты, — девушка злится, — давай хоть поговорим о чем-нибудь.

— Да о чем же нам говорить сейчас, потом поговорим, я уже готов, вон, поглядите. — Он и вправду готов, это видно издали. Пирожник сует ей руку меж ног. — Да и вы тоже готовы, чего болтать-то зря. Уж прошу вас, моя госпожа, допустите уже меня до себя, мочи нет теперь, со вчерашнего дня терплю.

«Дурак». Вот возьми бы он да повали ее в перины, не спрашивая разрешения, даже пусть и не хочется ей, ей бы, может, и не так скучно было бы.

— Ладно уж, — говорит Агнес, — бери, раз невтерпеж тебе.

А сама думает о том, когда же зелье начнет действовать.

Вечером Агнес открыла тетрадь. Теперь она когда готовила всякие снадобья, то делала записи, чтобы не забывать и не путаться. Зелье, что вводило людей в беспамятство, на первый взгляд удалось на славу: темное, тягучее, со смолянистым запахом. А дурак-пирожник даже не уснул от него, так и брал ее, пока на улице темнеть не начало. Лишь потом сказал, что в голове у него туман, словно он во сне. Хотел тут у нее лечь спать, но Агнес его прогнала: нечего, не ночлежка для бродяг тут. Он сказал: «Спасибо и на том, госпожа», оделся и ушел. А она, приняв свой естественный вид, взяла тетрадь, снова улеглась в кровать и стала думать, почему же это варнак не упал без сил, не потерял чувств и не забыл все, что было с ним сегодня. Но утомил ее пирожник страстью своею, так утомил, что глаза у нее закрывались над тетрадью. Ничего не надумала она, бросила тетрадь на пол рядом с кроватью и позвала Уту. Когда та пришла, повелела:

— Вазу ночную подай.

Было ей лень идти до нужника. А как управилась, сказала служанке:

— Лампы погаси, только ночник оставь.

И тут же заснула, даже не подумав о том, что платья у нее к завтрашнему обеду нет.

✥ ✥ ✥ ✥

Карета осталась во дворе, Игнатий на козлах, Ута — Агнес взяла ее с собой на всякий случай — сидела в карете. Девушка, как вышла, пошла по ступеням вверх, там слуги приняли ее шубку. Так и пришлось ей идти в платье старом, платье позорном. И у нижних юбок ее подолы были не белоснежны. И башмачки ее не безупречны. Но разве в том ее вина, а не вина ее дяди? Но кое в чем Агнес не удержалась — к белилам и румянам добавила себе немного объема губ, потолще их сделала. Ну и волос немного прибавила, самую малость, чтобы прическа попышнее была. Лоб чуть покрасивее. Скулы чуть повыше. Грудь — ну, тут она не удержалась, стала даже сомневаться, уж не переборщила ли, аж немного дышать было тяжко. И роста прибавила. Вон Брунхильда какая каланча церковная, оттого, видно, к ней мужчины так и льнут. Платье стало мало. Ну да ладно, ничего. Агнес оправила одежду свою пред огромным зеркалом в прихожей. Ей тоже такое зеркало нужно. Интересно, сколько стоит? А кругом лакеи, лакеи — все одеты не хуже господ. Мажордома и вовсе с вельможей можно спутать, он ей низко кланялся.

— Как прикажете доложить?

— Агнес Фолькоф, — отвечает она, а сама волнуется.

Они идут по лестнице вверх. Девушка волнуется еще больше. Так они доходят до больших дверей. А тут он, подлец, вдруг делает ей рукой знак остановиться. Прямо перед дверями.

Что? Что случилось? Может, с ней что-то не так? Может, платье ее недостаточно хорошо для этого обеда? Так отчего же он ее сюда вел, а сразу не сказал? Сердце упало у нее. Так она перепугалась, что руки вспотели. Остановилась и в необыкновенном волнении стала ждать, что дальше будет.

А дальше лакей перед мажордомом распахнул двери, тот вошел в ярко освещенную залу и крикнул звонко, так, чтобы все слышали:

— Девица Агнес Фолькоф.

Кажется, от волнения Агнес даже пошатнулась, замерла, а мажордом, повернувшись, шепчет ей любезно:

— Госпожа, прошу вас, входите.

Она еле смогла сделать шаг в залу. А там… Окна огромные, солнце в них светит, зеркала, зеркала повсюду. Света столько, что зажмуриться впору. И люди — разные, вельможи, городская знать, дамы и господа, священники, и молодые, и старики, что у стен сидят. И все на нее смотрят. Девушка встала у двери, не зная, что делать дальше, слава богу, к ней навстречу уже шли плотный седеющий Кальяри, сын одного из основателей дома, и сын другого основателя банкирского дома, великолепный Энрике Ренальди. Агнес обоих знала, не раз и с тем и с другим говорила об аренде и даже о продаже дома, в котором жила. Они ей улыбались и, когда подошли, низко кланялись, и она присела в таком же низком реверансе перед ними.

— Госпожа Агнес, — говорил красавец Ренальди, беря ее руку, — дозвольте, я познакомлю вас с гостями.

И он повел ее по этой великолепной светлой зале.

«Ах, какие же здесь светлые и блестящие паркеты, — думала девушка, глядя на пол. — Они здесь не хуже, чем зеркала».

Улыбающийся Кальяри шел рядом, он остановился около благородной пары и, указывая на этих двух великолепно одетых людей, заговорил:

— Фердинанд Иоганн Лейвених, член ландтага Фринланда и личный советник его высочества курфюрста Ланна, и его жена Клотильда.

Все друг другу кланялись.

— Премного наслышан о славных победах вашего дядюшки, — произнес господин Лейвених.

— Все о том только и говорят, — добавила его жена. — Очень желаем видеть его у себя, как он будет в Ланне.

— Я передам дяде ваше приглашение, — едва слышно от волнения отвечала девушка.

— И вас, и вас желаем видеть, дорогая моя, — продолжал господин Лейвених.

— Да, уж не пренебрегайте нашим приглашением, — молитвенно сложив руки, попросила Клотильда Лейвених. — Вот хоть в следующую среду приезжайте, госпожа Агнес.

— Обязательно буду, — отвечала Агнес с вымученной улыбкой. Но она тут же подумала о своем платье, не может же она пойти в гости опять в этом наряде, и посему сразу добавила: — Если с делами управлюсь.

— Уж управьтесь, пожалуйста. Мы пришлем вам человека с напоминанием, — говорила госпожа Клотильда.

А молодые банкиры уже вели ее к другим людям.

— Штатгальтер его императорского величества господин Ульрик, — представлял нового, безусловно богатого вельможу Кальяри.

— Я немного знаком с вашим дядей, — говорил тот после поклона. — Как и все, восхищаюсь его победами.

— Рада это слышать! — делала перед ним книксен Агнес. — Я передам дяде ваше восхищение.

Как хорошо, что она умела читать, как хорошо, что она читала книги, читала романы про любовь, которые брала у мерзкого книготорговца, романы про дам и рыцарей. Иначе и не знала бы, как отвечать на все эти вежливые слова, что то и дело говорили ей эти вежливые люди.

Потом ее вели к новым и новым людям, Агнес хоть и, кажется, начала успокаиваться, но все равно была очень возбуждена, она почти не запоминала ни их имен, ни титулов, ни званий. К стыду своему! Были они лишь картинки говорящие. И это при ее-то великолепной памяти, благодаря которой она с одного прочтения могла наизусть проговорить сложный рецепт какого-нибудь редкого снадобья!

— А вот и тот, о ком вы просили, — ей на ухо произнес Энрике Ренальди, когда они подходили к священнослужителю в великолепном лиловом одеянии.

— Епископ, настоятель храма Святого Николая отец Бернард, — представил священника Кальяри.

Отец Бернард был красавчиком. Лицо, сразу видно, человека благородного. Перчатки лиловые из атласа. Персты перстнями унизаны. Смотрит на нее весьма благожелательно, улыбается даже.

Тут все волнение у девушки и прошло. Без спроса схватила она руку святого отца и поцеловала в самый большой перстень, проговорив после этого искренне и с сердечным жаром:

— Не довелось мне даже рядом стоять со столь высокопоставленным святым отцом, уж возможности руку его поцеловать я не упущу.

Все, кто был рядом, заулыбались, и сам епископ улыбался и даже по голове ее погладил:

— Приятно видеть рвение такое в молодых девицах.

После него ее знакомили с другими людьми, и уже этих-то Агнес всех запомнила. Хоть ночью ее разбуди — спроси про них, так расскажет и все имена, и все титулы.

После хозяева звали гостей к столу. На хорах вверху заиграла музыка. А место Агнес оказалось как раз между главой первой купеческой гильдии Ланна господином Кельдером и его преосвященством настоятелем храма Святого Николая отцом Бернардом. Не подвел ее Кальяри, посадил так, как ей надо было.

⠀⠀