Волков знал, что этот разговор будет непростым и дорогим. Может, даже очень дорогим, но делать тут нечего — ему необходимы хоть какие-нибудь известия с того берега реки. Что там происходило у горцев, что они замышляли, он мог только догадываться. Да, был там мальчишка-сирота, свинопас, которого кавалер наградил примерно — дал десять талеров — и который после этого обещал и дальше ему служить, но с тех пор, как мальчишка ушел к себе за реку, от него больше вестей не поступало. Кто знает, что там с ним. Может, попался он страже — из-за глупости, из-за бахвальства пьяного, из-за лишних трат, которые не мог себе позволить свинопас. Может, он уже и не жив. А может, женился или ушел в другой край. В общем, ничего, кроме догадок, у Волкова не имелось, а на догадках только дурень строит планы. Необходимо знать все то, что интересовало его о врагах и раньше: когда, сколько и где? Вот он и сел говорить с племянником. Бруно, теперь уже Фолькоф, а не Дейснер, сразу стал отчитываться о проделанной работе: о построенной пристани и договорах с купцами из кантона.

Волкову понравилось то, что молодой человек уже носил иную одежду, приличную, соответствующую новой фамилии, а не ту, в которой кавалер видел его в прошлый раз. А еще то, что Бруно вел записи и во время отчета то и дело заглядывал в них.

— Бревен сорок два. — Он заглянул в свои бумаги. — А вбили в берег всего тридцать шесть. Я спросил, где остальные, а господин де Йонг говорит, что остальные пошли на стяжки и перекрытия. — Бруно сделал паузу, чтобы кавалер понял всю серьезность произошедшего, и продолжал: — А никаких стяжек из бревен я не видел. И под перекрытия куплено… — Он снова заглянул в бумагу. — На перекрытия он брал хороший стропильный брус… двадцать две штуки. А бревна, купленные под сваи, дороги: дерево самое крепкое на сваи шло. Я подсчитал, что те шесть бревен стоили не меньше половины талера.

«А мальчишка-то умен не по годам и, главное, въедлив совсем не по годам, хорошо, что пошел он не в воинское ремесло».

— И это только бревна, — продолжал Бруно Фолькоф, снова заглядывая в бумагу. — Скоб железных у кузнеца куплено сто восемьдесят шесть штук, а вбито сто семьдесят две. Я спросил у господина де Йонга, дескать, где остальные скобы, а он говорит, мол, мастера неловки, многие из скоб роняли в реку. Думаю, что на скобах он еще больше заработал, чем на бревнах.

Да, все это, конечно, интересно и для мальчишки важно, но это мелочи, Волков слушал все претензии скорее из вежливости к племяннику. И так ясно, что к лапам господ архитекторов всегда будет липнуть серебро выше оговоренного. Этого не исправить, главное, чтобы подлец архитектор меру знал.

Бруно уже перевернул листок и хотел продолжить, но Волков его остановил:

— Бог с ним, с де Йонгом.

— Но, дядя, он деньги у вас крадет.

Волков махнул рукой.

— Потом. Ты мне скажи, как ты вести купцам в кантон шлешь? Ты же не ездишь туда сам? И надеюсь, этот твой компаньон, как его там…

— Цеберинг, господин, Михель, — напомнил Бруно.

— Да-да, Цеберинг. Он, надеюсь, тоже не ездит?

— Нет, дядя, — отвечал племянник, — вы же не велели. Мы пишем им письма и отдаем купцу Гевельдасу из Эвельрата, у него есть контора здесь через реку, в Лейденице. Он почти каждую неделю плавает за товарами в Рюммикон, а иногда доплывает на своих баржах и до Милликона. Через него и отправляем письма. Это нам капитан Тайленрих из Лейденица так советовал делать.

— Вот как? Это правильно. А кто писал вам в последний раз, кто из купцов кантона самый настойчивый и нетерпеливый?

— Последним писал лесоторговец Плетт: справлялся о готовности пристани и навесов для дерева. Он хотел прислать первую партию теса еще до Рождества, да не получилось. Но и угольщик Фульман тоже спрашивал, тоже торопился. Он писал, что из добрых побуждений уступит нам цену, он хочет начать торговать скорее.

— Уступит цену? — Волков не верил в эту купеческую благотворительность. — С чего бы?

Племянник его тоже не верил. Юноша улыбнулся и продолжил:

— Гевельдас говорит, что зима в этом году выдалась теплее, чем ждали, а угля на зиму Фульман заготовил шесть тысяч корзин. Так они и стоят почти не распроданные. Вот Фульман и торопится. Как пойдут оттепели да весенние дожди, так уголь начнет сыреть и сильно падать в цене.

— Ах вот оно что!

— Да, дядя, и нам бы очень то хорошо, если бы мы сейчас же начали торговать, пока уголь еще хорош и цена хороша.

— Да, — согласился кавалер, — нужно начинать, раз пристань готова, пока дороги не раскисли от оттепелей. Как раскиснут, так торговлю придется прекратить, иначе только все подводы поломаем да лошадей надорвем. Спрашивай у Фульмана и у Плетта спрашивай, какова будет цена на их товар, если будем мы брать с отсрочкой. И не тяни, в середине февраля придут оттепели, а к концу и грозы.

— Напишу сегодня же им.

И уже после этого кавалер спросил:

— А кого из них ты считаешь более жадным?

Бруно Фолькоф задумался, но думал недолго.

— Оба они жадны, но самым жадным мне кажется глава Линдхаймской коммуны лесорубов и советник Рюммикона Вальдсдорф.

— А, этот толстяк? — Волков его не любил с первой их встречи, помнил его спесь и заносчивость, хотя Вальдсдорф уже был с ним любезен и, кажется, искал примирения.

— Да, он, дядя. Он при каждой нашей встрече говорит мне, чтобы я не стеснялся и просил его о всякой услуге, что мне надобна. Он всегда будет готов помочь.

Волков молча кивал, размышляя над каждым словом племянника. В его голове уже складывался план действий.

— А что за купец этот Гевельдас?

— Хороший купец, говорят, он из крещеных жидов. Ко мне и к имени вашему относится с почтением.

— Ну что ж, хорошо, что относится с почтением, — кивнул Волков. — Проси его о встрече. Проси, чтобы, как сможет, был у меня, но только тайно, встретимся у амбаров. Напиши, что дело это сулит ему прибыль.

— Да, дядя, напишу сейчас же.

— Напиши еще и… — Волков сделал паузу, додумывая последние детали. — Да, напиши еще и Вальдсдорфу, что как раз его услуги и надобны будут.

Может, Бруно Фолькоф и не понимал чего-то, но он и вправду был умен не по годам, лишних вопросов дяде задавать не стал, а только пообещал:

— Все письма сегодня же напишу, завтра поутру отправлено будет.

— Вот и прекрасно, — похвалил кавалер, теперь думая только о том, во сколько ему обойдется его затея, и понимая уже, что теми деньгами, что он расплатился с мальчишкой-свинопасом, на сей раз не обойтись. И тут он вспомнил: — Кажется, вы сегодня не обедали?

— Еще нет, дядя, — отвечал юноша.

— Мария! — крикнул Волков. — Подай обед моему племяннику.

Пока Бруно ел, пришел Максимилиан и сказал:

— Кавалер, у нас приехал из города один купчишка.

— Предлагаете пойти к нему и посмотреть его товары? — спросил Волков. — Пора бы вам знать, Максимилиан, что лентами, пряниками и тесьмой я не интересуюсь.

— Да нет же, я не о том. — Молодой человек ничуть не смутился от шутки Волкова. — Он рассказывает чудные вещи.

— Купчишки много сказок знают, — подтвердил Волков. — В деревнях они так заговаривают мужицких детей. Купчишка, который умеет рассказывать сказки, продает товаров больше иных.

— Да нет же, то не сказки для детей. Он приехал и говорит, что известный купец Кёршнер из Малена в честь женитьбы своего сына устраивает рыцарский турнир.

Волков уставился на Максимилиана, и даже Бруно перестал есть, тоже стал прислушиваться к тому, что говорил знаменосец Волкова. А Максимилиан, истолковав взгляд кавалера по-своему, продолжил:

— Вот и я тоже думаю: кто же из благородных людей пойдет на турнир, что организовал какой-то купчишка?

— Один из самых славных турниров в здешних землях, чтобы вы знали, учредила Первая торговая гильдия свободного города Ланна, — напомнил ему кавалер. — Это во-первых. А во-вторых, Кёршнер — богатейший человек графства. И коли призы будут соответствовать, так многие из рыцарей и благородных людей приедут. Многие добрые люди маются без войны в безденежье, всякий крепкий человек захочет попробовать себя, если есть надежда получить золотой кубок или перстень с рубином.

Максимилиан чуть постоял в странной задумчивости, а потом и сказал:

— Раз так, то прошу у вас дозволения принять участие в турнире.

Волков даже растерялся на пару мгновений. Да, Максимилиан уже заметно возмужал, вырос, стал широк в плечах, но кавалер все еще воспринимал его тем мальчишкой, которого в пятнадцать лет представлял ему его отец Карл Брюнхвальд. И Волков сказал ему с заметным недовольством:

— Думаете угробить одного из моих коней в этих глупых развлечениях?

— Нет-нет, — тут же заверил его знаменосец. — В копейном бое на коне у меня нет никаких навыков, я хочу испытать себя в бое пешем, на турнире будут и пешие схватки.

— Уж не с мечом ли полагаете выйти?

— Нет, фон Клаузевиц говорит, что с мечом у меня шансов на победу немного, пойду с молотом или с топором.

— С молотом или топором? — переспросил кавалер.

— Да, с молотом или топором, — подтвердил бестолковый молодой человек.

— А вы представляете, что будет с вами, когда вам по жребию попадется такой молодец, как наш Бертье? С молотом или топором.

— Ну… — начал Максимилиан.

— Вы и до десяти сосчитать не успеете, как из вас сделают рагу. Вам, вполне вероятно, изувечат лицо, ведь шлем у вас открытый, и, возможно, выбьют зубы. Вы хотите в свои семнадцать… Вам ведь семнадцать?

— Да, — кивнул молодой человек.

— Вы хотите в свои семнадцать остаться без зубов?

— Нет, но почему же мне сразу выбьют зубы…

— Лучше пусть выбьют глаз? Или раскрошат молотом кость в плече? — Волков чуть наклонился вперед для убедительности. — Лучше уж выходить к барьеру конным и с копьем, а выходить пешим и с молотом против закоренелых мастеров пеших свалок может захотеть только совсем отчаявшийся человек.

Максимилиан молчал, но разговора не заканчивал и не уходил.

— И зачем же вам это надобно? Вам что, деньги нужны?

— Нет, — отвечал знаменосец.

— А что же вам нужно?

— Ну… — Максимилиан замялся. — Все говорят, что вы бы могли пойти. И победить в турнире.

— Я? — удивился Волков. — Я последний разум еще не потерял. Я могу только в ложе посидеть.

— Это потому, что вы и так на всю округу славны. Все о вас только и говорят. О том, что вы в двух поединках победили. И знаменитого чемпиона герцога Кранкля убили, и Шауберга, который тоже был известный фехтовальщик.

— В этих поединках ничего приятного нет, — сказал Волков строго, — уж поверьте мне на слово. И я никогда бы не стал драться на них, коли не нужда. А уж последствия этих поединков еще хуже, чем сами они.

— Что же плохого в славе?

— Слава — вещь глупая, а вот о Кранкле я каждый раз вспоминаю, когда сажусь на коня, и чем больше проехать приходится, тем сильнее его вспоминаю, да горит он в аду. И мерзавец Шауберг мне еще неприятностями отольется. Меня вся местная земельная знать из-за него терпеть не может, уж и не знаю, чем все это закончится. — И, видя, что даже эти слова его не убедили знаменосца до конца, кавалер добавил: — Я знаю, что молодым людям нужны деньги; те деньги, что вы получили от победы над горцами, видно, уже потратили, я могу вам дать немного, лишь бы вы больше не думали о таких вещах, как поединок на молотах или секирах.

— Я то желал вовсе не из-за денег, — отвечал Максимилиан.

— А славу оставьте дуракам.

— И не из-за славы.

— А из-за чего же вы собрались драться?

— За даму сердца! — вдруг ответил молодой человек.

— О господи! — Волков даже поморщился. — Что, вы читаете романы? Болван, их же пишут для баб.

— Я не читаю романы.

— И что, у вас есть дама сердца? За которую вы хотите получать по шлему обухом секиры?

— Пока что нет, но я рассчитывал ее просить о чести…

— Просить о чести? — Волков все еще продолжал говорить, кривясь. — И кто же эта счастливица?

«Неужто он собирается избрать своей дамой сердца Элеонору Августу? Больше тут нет благородных дам. Или этот молодой идиот с кем-то познакомился?»

И тут Максимилиан сказал:

— Я хотел просить о чести зваться дамой моего сердца прекрасную госпожу Ланге.

До сих пор Волков говорил с ним, может, чуть высокомерно, может, чуть едко, может, чуть поучительно, но все-таки с некоторой отеческой теплотой, а тут вдруг стал холоден, словно лед. Лицо каменное, как перед битвой.

— Не дозволяю вам впредь и речь о турнире заводить. Впереди свадьба моей племянницы, и вам, как знаменосцу моему, надобно быть готовым к новому шествию. Надобно проверить все знамена и все сюрко, чтобы они чистые на всех господах из выезда оказались, и чтобы кони все были здоровы. Займитесь делом. Ступайте.

Максимилиан даже растерялся от такой заметной перемены, он чуть помедлил, как бы осознавая услышанное, потом поклонился и сказал:

— Как вам будет угодно, кавалер.

А кавалер снова остался за столом с притихшим племянником, которого тоже удивила столь резкая в дяде перемена.

«Рыжая мерзавка любому неженатому человеку голову вскружить сможет. Да и женатому тоже. Уж очень она ладна, умела, говорлива да пригожа. Голосок звонкий, речи умные, сама приветлива со всеми. Всем умеет понравиться, кроме жены моей. Надо Бригитт при себе неотрывно держать. А как? Ведь не женишься на ней, все-таки не сарацин. И что же теперь делать? Молодых господ от стола отвадить? В дом не допускать?»

Ответов на все эти вопросы у Волкова не было, и он тяжело вздохнул.

⠀⠀