На бочки были положены доски-днища из телег — получились столы. По периметру столов, на вбитых кольях, натянули полотнища от палаток, чтобы защитить сидящих от холодного ветра, — получились стены. Разожгли костры для тепла — получились камины и печи. Так пировали и совещались господа офицеры и господа кавалеры. На столах блюд и тарелок нет, на всех бы их не хватило, поэтому решено было совсем не ставить, чтобы никого не выделять. Прямо на досках положили куски жареной свинины, сыры, хлеба, рубленый лук, яблочную горчицу в плошках и пиво в простых кружках. Все без излишеств, по-военному. Все были уже сыты.

— Так что, дадим сражение тут? — спросил Рене, когда с вопросом старшинства было покончено.

— Нужно обязательно дождаться пушек, — сказал фон Финк.

— Да, дождемся орудий, тогда можно и подраться, — соглашались другие.

— Надо будет подготовить позицию, — предлагали третьи.

Волков молчал, слушал предложения и молчал. На первый взгляд казалось, что офицеры и рыцари говорят дело. Вот только, видно, нечасто дрались они с чертовыми горцами. А уж Волков-то их повидал, не раз сталкивался, знал, как они дерутся. Если на удобном месте дать им построить свою баталию в сто человек в ряд и в шесть рядов в глубину, так не остановить их потом. Ощетинятся пиками, копьями и алебардами, как железный еж, поставят арбалетчиков и аркебузиров по флангам и покатятся под барабанный бой вперед — медленно, но неотвратимо. Как двинется эта «коробка» из людей, так и будет идти безмолвно под бой барабанов да покрикивания сержантов. И эта масса народа опрокинет на своем пути всех, кого встретит. Ни арбалеты, ни аркебузы, ни даже пушки в расчет принимать горцы не станут, никакие потери их никогда не останавливали. Живые переступят через павших и своим приставным шагом продолжат путь.

Единственные, кто эту их баталию в поле останавливал, так это ландскнехты или соотечественники Рохи с их крепкими терциями.

А кто у Волкова? Солдаты Рене и Бертье? Солдаты фон Финка? Кавалер усмехнулся про себя. Горцы, наверное, и не заметили бы ни тех, ни других. Прошли бы по ним, как по пшеничному полю. Хорошие солдаты были у Брюнхвальда, только вот их меньше сорока. Нет, все то, что предлагали другие, никак для победы не годилось.

И предложения, наконец, стихли, все ждали решения командира. Те, что сидели вдалеке от Волкова, склонялись над столами, чтобы увидеть его, когда он начнет говорить. И он начал. Говорил громко, чтобы все его слышали, даже те, кто сидел на конце стола.

— Господа, коли дождемся тут горцев, так проиграем неминуемо, даже все наши молитвы Господу нас не спасут. Не допущу я, чтобы самые храбрые люди графства — а другие не посмели бы кинуть вызов свирепым горцам, — эта фраза вызвала одобрительный гул среди рыцарей, — и лучшие мои друзья-офицеры погибли на этом холодном берегу. Не подарю я легкую победу этим горным псам. Не хочу я, чтобы вы, господа рыцари, пали на пиках и под алебардами этих мерзавцев, половина из которых еще и еретики.

Он льстил им, конечно, случись тут беда, так эти благородные господа первыми покинут поле боя, как всегда и делали благородные, оставляя солдатню на забой. Но эти его слова снова вызвали одобрение у собравшихся. И он продолжал:

— И сначала, прежде чем принять решение, я попрошу господина Гренера, — Волков ладонью вверх, как положено по этикету, указал на него, чтобы все знали, о ком идет речь, — попрошу его провести разведку.

Иоахим Гренер встал, чтобы его увидели, и поклонился присутствующим на три стороны.

— Иоахим Гренер — хозяин поместья Гренер, в котором сейчас находятся горцы, — объяснил кавалер, — нет никого, кто лучше бы знал эти места. Господин Гренер, возьмите себе десяток людей из кавалеров или благородных юношей и произведите рекогносцировку, узнайте, сколько врага пришло. Вам по силам такая моя просьба?

— По силам, кавалер, — отвечал старый кавалерист. — Я все выясню.

— Это хорошо, надобно мне знать, сколько их всего пришло и сколько у них коней, сколько из тех коней строевых, а сколько обозных.

— Отъеду до зари, кавалер, — отвечал Гренер.

— Нет, — вдруг твердо сказал Волков, — надобно мне знать это утром. Я хочу, чтобы все было ясно до завтрака. Прошу вас, добрый мой Иоахим, ехать немедля.

— Немедля? — спросил Гренер, для которого, видно, эта просьба оказалась неожиданной.

— Да, друг мой, немедля, хочу начать дело после завтрака, — все так же твердо продолжал кавалер.

— Да-да, поеду, раз так, — кивнул Гренер. — А кого же мне взять с собой?

— Любого, кого пожелаете, — сказал Волков, заканчивая с ним. — Ротмистр Рене.

— Да, кавалер. — Рене тоже встал.

— Прошу вас, дабы обезопасить нас от ночной атаки, на восточной тропе поставить пикет в тридцать человек и два секрета там же. А еще два секрета на севере и два на востоке от лагеря. И поставить в секреты лучших сержантов.

— Будет сделано, господин кавалер.

— Господин фон Финк, — продолжал Волков, — прошу вас выставить наблюдателей на реку на всю ночь, на всем протяжении лагеря.

— Как пожелаете, кавалер, — отвечал капитан, привставая с места.

— Ротмистр Роха, а вас попрошу выделить десять стрелков в пикет и по два стрелка в каждый секрет.

— Будет сделано, кавалер, — отвечал Роха. Он даже привстал, хоть с его палкой это нелегко.

— Господа, разрешите откланяться. — Теперь встал и сам Волков, он поклонился всем собравшимся. — Завтра будет нелегкий день, прошу вас всех долго не сидеть.

После он ушел, но не только потому, что завтрашний день обещал быть тяжким, но и из-за того, что с каждой минутой ему становилось хуже. Максимилиан проводил господина до шатра, а там кавалера уже ждал брат Ипполит.

— Монах, — Волков сел на кровать, — дай мне зелье такое крепкое, чтобы завтра я весь день мог просидеть в седле и не свалиться ни разу.

Монах скептически поджал губы и протянул кавалеру чашку с бурой жидкостью.

— Снотворное, — узнал Волков.

— Снотворное и потогонное, — ответил брат Ипполит. — Буду молить Господа, чтобы завтра вы хотя бы смогли встать с постели.

Утром монаху снова пришлось поить господина лекарствами. Волков, не вылезая из-под одеяла, пил всю эту мерзость, что смешивал ему брат Ипполит, а иначе не поднялся бы с постели, его заметно трясло. Максимилиан и Увалень смотрели на кавалера так, как ему не совсем нравилось. Увалень — с жалостью и испугом, а юный Брюнхвальд — удрученно или даже опечаленно. Но ни жалость, ни печаль ему были не нужны. Во-первых, он этого не выносил, а во-вторых, это были совсем не те чувства, что должны испытывать подчиненные перед большим-большим делом. Волкова неожиданно накрыло волной раздражения, и этому раздражению он был рад. Сам внутри себя стал его распалять. Смотрел на обоих зло и сиплым слабым голосом стал им выговаривать за то, что доспех его не вычищен. То ли от лекарств, то ли от этой своей злости, но стало Волкову лучше. Юноши кинулись чистить латы, а монах помог ему одеться. Вскоре кавалер облачился в полный доспех, не считая шлема и перчаток. Поверх доспеха надел свой роскошный бело-голубой роскошный ваффенрок. Вышел из шатра с непокрытой головой и двинулся по лагерю. Ничего, что холодно, что ветер, он так и шел, неся подшлемник в руке. Все должны были видеть, что он полон сил и здоров.

За господином следовали Увалень и Максимилиан. Максимилиан нес шлем, Увалень — перчатки. Взгляд кавалера был хмур, Волков смотрел на всех взглядом таким, каким ищут в подчиненных недочеты и упущения. Солдаты при его приближении вставали, подтягивались, становились серьезны, желали ему здоровья и просили Бога беречь рыцаря.

— Храни вас Бог, господин! — кричали они ему.

Все они знали, от кого зависит их жизнь в бою, как тут не пожелать, чтобы Господь его уберег. Они смотрели на господина с уважением и даже с боязнью. Вот! Вот так подчиненные должны смотреть на своего командира. Он отвечал им кивком. Этого солдатам было достаточно. Но и встречающимся на его пути кавалерам и офицерам Волков не сильно кланялся. На их приветствия отвечал тоже кивком, хотя более долгим, но не останавливался и ничего не говорил. Только встретив фон Деница, остановился: с бароном пришлось поговорить.

Волков обошел весь лагерь, посмотрел заодно и на людей фон Финка. Хоть и не его это были люди, но, кажется, и у них кавалер пользовался уважением. Они тоже вставали в его присутствии и приветствовали его.

Обойдя весь лагерь, Волков решил завтракать. Завтракал он не в шатре, сел на улице. Так, чтобы его было хорошо видно.

На завтрак кашевар принес ему кусок вчерашней отличной жареной свинины. Молодец, сберег для господина. Также подал вареные яйца, кусок серой ливерной колбасы с луком и пиво. К завтраку Волков никого не позвал, ел один. Есть ему не хотелось совсем. Даже отличный, жирный, хорошо прожаренный на углях кусок холодной свинины аппетита не вызывал. Но он ел, ел все, что было на столе. Иной раз давился, иной раз его едва не выворачивало, но он запивал еду пивом, заедал свежим луком и проглатывал. Было непросто, но кавалер поел как следует.

Только после этого он встал и пошел в свой роскошный шатер.

Приехал из разведки Гренер, и Волков велел всем офицерам собраться на совет. Из кавалеров он позвал только фон Деница.

Как только расселись, Иоахим Гренер заговорил:

— Они снялись. Но идут не к нам.

— Что? — как будто не расслышал Волков.

Он был застигнут врасплох этой новостью.

— Снялись и пошли по дороге на север. К Фезенклеверу, — произнес Гренер.

Стало тихо, офицеры смотрели на то, как был растерян кавалер. Молчали все, молчал Волков, молчал Гренер. Стало тихо. Только ветер трепал полотно, что закрывало господ от холода, да в кострах щелкали дрова.

Этого не могло случиться. Так не должно было происходить. Он никак не ожидал, что горцы начнут так быстро. Мало того, он никак не ожидал, что они пойдут не на него, а на север. Волков надеялся, что высадившиеся двинутся к нему, чтобы драться. Но враг не захотел давать бой, а пошел на север, во владения фон Фезенклевера, а оттуда во владения фон Деница, затем свернет на восток и уже через два дня будет в Эшбахте. Через два дня! Они окажутся в его Эшбахте!

Лицо Волкова по-прежнему было непроницаемо, но он выдавал себя тем, что сжимал и разжимал кулаки, все видели, что эта новость оказалась для него весьма нежданной.

Барон фон Фезенклевер с горцами воевать не станет, зачем ему это, да и они с ним тоже. Нечего им злить всю знать в округе, когда враг у них только один. В замок барон войско не пустит, но они с ним договорятся. Горцы пообещают не трогать его добро в его поместье, а он пообещает не трогать их обозы. Дальше фон Дениц. С ним горцы не договорятся, потому что барон сидит по левую руку от Волкова. И бежать договариваться с врагами сейчас ему не позволит честь. Те его кавалеры, что остались в замке, ворота не откроют, но они беспрепятственно пропустят этих сволочей дальше. Конечно, покричат им что-нибудь обидное со стен, да и то не обязательно.

И что ему в этой ситуации остается? Что? Только одно. Срочно бежать в Эшбахт и ждать там. Конечно же, нужно попытаться успеть докатить до Эшбахта пушки быстрее, чем пожалуют горцы. И там придется дать сражение. Нет, совсем не дураки эти сволочи. В первый раз ему удалось их перехитрить, но на этот раз все иначе. К его глубокому сожалению, нужно побыстрее послать в Эшбахт гонца, чтобы люди уходили оттуда и уводили скот. Все, что у них есть из вещей, придется уносить, ведь все телеги он забрал в свой обоз.

Да-а, это был очень удачный ход врага, он рушил все, все, все планы. Все то, на чем Волков собирался выигрывать у них, все это осталось в стороне.

Хорошо, что его лицо с утра было угрюмо, и теперь оно не изменилось. Все тот же тяжелый взгляд из-под бровей. Даже еще более тяжелый. И этот взгляд его спасал от того, чтобы выдать растерянность.

Кавалеру хотелось остаться в одиночестве и все обдумать. И еще ему требовалось время, много времени. Но времени как раз и не оставалось. Дальше молчать было нельзя.

— Иоахим, друг мой, — наконец начал кавалер, — а сколько же их всего?

— В лагере я насчитал пятьдесят палаток, — отвечал Гренер. — Или, может, еще пара была.

Пятьдесят? Волков приободрился. Даже если палатки большие, то это пятьсот человек. Притом что офицеры живут в отдельных палатках. Но сосед его тут же разочаровал:

— Но многие спали в лодках.

— В лодках? — уточнил кавалер.

— Нет, друг мой, нет, их вовсе не так мало, — продолжал Гренер, — как они построились утром в маршевую колонну, так я посчитал штандарты, их пять!

— Пять?

— Пять. Четыре штандарта — это кантон Брегген, а один штандарт — это людишки из Фульда. Я их знамена знаю.

— Красное поле с черным медведем? — уточнил Волков.

— Точно, да. С черным, мать его, медведем, — кивал Гренер.

— И сколько же их всего?

— Не хочу ошибиться, друг мой, но их не менее семи сотен.

— Семь сотен? — тут даже хладнокровный Брюнхвальд не выдержал.

— Да, семь сотен. — Кажется, Иоахиму Гренеру надоело, что его переспрашивают после каждого слова, и он добавил: — И это без арбалетчиков, тех еще восемь десятков. Кавалерии нет совсем. Лошади только обозные. А аркебуз едва десяток будет.

Гренер закончил. Никто больше его ни о чем не спрашивал, и Волков молчал. Думал.

Кавалерии нет. Думают, что обойдутся. Не взяли, чтобы овес с собой не тащить. Ну, хоть какое-то утешение. Но все равно цифры удручающие. Семь сотен отличной горной пехоты и восемь десятков неплохих арбалетчиков — это слишком.

У Рене и Бертье едва двести человек собралось. У фон Финка, хоть он и обещал привести двести тридцать человек, всего сто девяносто солдат и восемнадцать арбалетчиков. Три десятка у Брюнхвальда. Ламбрийских арбалетчиков пятьдесят восемь вместе с ротмистром Стефано Джентиле и его офицером.

Конечно, у Рохи еще сто шестьдесят человек. Но это все стрелки, да и не самые хорошие к тому же. Стрелки были даже неопытные. В общем, в прямом столкновении Волкову против горцев и часа не простоять, даже с пушками.

— Ах да, чуть не забыл, еще человек пятьдесят в лагере осталось, — вспомнил Гренер.

— И думаете вы, друг мой, что пошли они быстрым маршем на север, в Фезенклевер? — задумчиво спросил Волков.

— Самым быстрым маршем, сосед, — отвечал Иоахим. — При двенадцати телегах в обозе они скоро пойдут.

— Что? — вдруг оживился кавалер. — У них в обозе двенадцать телег?

— Да, двенадцать.

— Это точно? — не верил Волков. — Точно у них всего двенадцать телег?

— Да, точно! — воскликнул Гренер, его действительно злило то, что после каждого слова его переспрашивают. — Я сам считал. Всего двенадцать телег у них в обозе.

У кавалера вдруг родилась надежда. Как маленький язычок пламени на ветру она колебалась, вот-вот могла потухнуть, но все же она была.

— Значит, всего двенадцать телег, — задумчиво повторил Волков.

Двенадцать телег на восемь сотен человек? Что горцы смогут увезти в них? Полная телега возьмет съестного столько, сколько двести человек съедят за день. А ведь нужно не только еду везти, требуются котлы, палатки, запасное оружие, арбалетные болты, запасные колеса и ступицы. Пусть враги идут без овса для лошадей, пусть лошади жрут зимнюю жухлую траву, все равно телег очень мало.

В общем, еды они взяли с собой на три дня, не больше. Или они собираются разбить его за три дня и поживиться в Эшбахте, или им придется грабить всех вокруг.

Волков поднял голову и в первый раз за день улыбнулся:

— Друг мой и сосед, снова буду я вас просить об одолжении.

— Да, кавалер, говорите, — кивнул Гренер.

— Надобно мне точно знать, что все ушли в Фезенклевер. Прошу вас ехать к вам в землю и убедиться.

— Сейчас? — удивился Иоахим Гренер.

— Умоляю вас отправляться немедля.

— Что ж, раз для дела надо… — сказал Гренер, вставая. Он был человек, конечно, немолодой, но еще крепкий. Может, и тяжело ему было, ночь просидев в седле, снова туда садиться. Но отказаться он не мог. — Я поеду и все узнаю.

— Прекрасно! — Волков обратился к офицерам: — А вы, господа, поднимайте солдат. Лагерь снимать не будем, обоз трогать не будем, идем через час, пусть все приготовятся. А пока помолимся, чтобы господин Гренер все удачно разведал и все обстояло именно так, как он говорит.

Пока они собирались, в лагерь приехал Гаэтан Бертье. Он сказал кавалеру:

— Пруффу я больше не нужен, он уже близко, сам свои пушки дотащит. Вечером тут будет. Я лучше с вами, кавалер, поеду, Рене говорит, что дело намечается веселое.

Он улыбался. Он всегда улыбался, этот веселый человек. Надо было ему, конечно, высказать за то, что дело не довел до конца, что оставил Пруффа. Но разве этому храброму и веселому человеку можно высказывать что-то?

— Я буду рад, что вы идете со мной, Гаэтан, — отвечал Волков.

⠀⠀