Отца Карла Гренера, хозяина поместья, им дома застать не удалось, он с сыновьями отъехал. Но управляющий, дородный седой Кулинс, оказался весьма гостеприимен и в отсутствие хозяина радушно кормил их простой, но сытной крестьянской едой. И кормил их лошадей. Юноша очень хотел дождаться отца, но Волков сказал, что нужно ехать. Он собирался вернуться в рыбацкую деревню. По его расчетам, уже к утру следующего дня туда должны прибыть солдаты Рене и Бертье. И как ни просили его Карл Гренер и управляющий поместьем остаться ночевать, они все-таки отправились обратно.

И зря: в дороге стало тяжко, темнело в это время быстро. Немного не успели они, на подъезде к границе владений их накрыла холодная, ветреная безлунная ночь. И Волков, хоть и не ехал первым, все равно рисковал упасть, так как заметно ослаб.

У одного из оврагов уставшая лошадь его наткнулась на впереди стоявшую лошадь, и кавалер так сильно покачнулся, что едва не выпал из седла, вовремя его под руку схватил фон Клаузевиц.

— Кавалер, вы устали? — спросил молодой рыцарь.

— Да нет, задумался, — заговорил Волков.

Сейчас он не очень хорошо понимал, что происходит. Все остановились, собрались вокруг него. Скрывать недуг было бессмысленно: присутствующие давно про его болезнь уже прознали. Еще на обеде за столом в поместье они замечали, что господину нездоровится. Когда все молодые люди из его выезда, голодные с дороги, ели за троих, он едва ковырялся в пище. И монах к нему подходил, что-то наливал кавалеру в стакан.

Волков склонился, почти завалился на луку седла, на шею коню. Нет, конечно, он не упадет, он не ранен и не мертв, он не вывалится кулем, как старик или пьяница, просто нужно несколько минут отдохнуть.

— Монах! — крикнул фон Клаузевиц. — Езжай сюда, где ты там?

Брат Ипполит ехал на своем стареньком меринке последним. Мерин был подслеповат и видел в темноте плохо, поэтому монах его не гнал, авось и так поспеет за кавалером и его молодыми спутниками, тем более что уже недалеко до места. Он подъехал к Волкову, в темноте отыскал его щеку и сразу понял: к ночи жар вернулся, действие зелья закончилась.

— Дай мне выпить настойки, монах, — велел Волков.

— Нет, господин, больше нельзя, вы окончательно силы потеряете, микстура сильна неимоверно. Аралия сама по себе хоть и слабый, но яд, а я делал ее, дважды перегоняя. Удивляюсь я, как вы до сих пор еще не слегли. Нет-нет. Никак больше нельзя вам ее пить.

— Глупый монах, — сквозь зубы из последних сил ругался кавалер, — ты что, не видишь, что мне она нужна, я даже до места не доеду без нее, болван ты ученый.

— Мы поможем вам, кавалер, — вызвался фон Клаузевиц. — Господин Брюнхвальд!

— Да, — отозвался немного растерявшийся Максимилиан.

— У вас хорошие глаза, езжайте первым. Господин Гроссшвулле!

— Я тут, — откликнулся Увалень.

— Езжайте от кавалера справа, а я поеду слева, следите за ним. Так и станем держаться. Тут, кажется, недалеко уже.

— Да, я буду за ним следить, — пообещал Увалень.

— Господа, держитесь за нами, а ты, монах, тоже не отставай, чтобы потом не пришлось тебя искать в темноте, — распорядился фон Клаузевиц.

Так и поехали. Как они доехали до заставы, Волков не знал, вспомнить потом не смог бы.

Утром у него не было сил встать, хотя сильный жар и прошел.

— Это оттого, что вы плохо ели последнее время, — говорил монах, снова что-то намешивая.

— Не могу есть, — признался Волков, — мутит от еды.

Он лежал на охапке веток, на которые постелили попону, а укрыт был старым солдатским одеялом. Сарай из жердин с дырами в палец толщиной мало защищал от холода, поэтому на полу тлел костер.

— Монах! — позвал кавалер.

— Тут я.

— Неужели это от этой раны такая хворь у меня?

— Других причин я не вижу, — отвечал брат Ипполит, отставляя ступку с желтоватым порошком.

— Рана же пустячная.

— Да уж не пустячная она. Рана глубокая была, до кости. И опять набухла, я уже думаю, не вскрыть ли ее снова.

— Чертов фон Шауберг! — Волков потрогал припухлость за ухом. — Может, у него был клинок отравлен?

— Не думаю так. Яды иные хвори приносят.

— Следовало рану землей сразу замазать.

— Дикость! От вас, от образованного человека, слышать такое мне странно, — нравоучительно произнес молодой человек. — Уж если нечем зашить рану, так промойте ее настоем шалфея, зверобоя или на худой конец кипяченой водой.

— Не было у меня никакого шалфея.

— Ехали драться, так взяли бы — или меня с собой позвали, я бы взял.

— Кто ж знал, что я драться буду.

— Зная свой глупый норов, вам все время нужно с собой аптечный ящик возить.

— Да, надо было, — согласился Волков.

— И надо вам было дома остаться, раз уж рану получили, — с укором продолжал монах.

— Болван ты, монах, — произнес кавалер устало. — Знаешь же: враг рядом, как можно мне дома лежать.

Эта усталость в голосе господина напугала монаха побольше, чем жар. Он обернулся и уставился на кавалера с удивлением:

— Толку от вас не будет, если меня не станете слушаться, завтра вы уже и ругаться не сможете, силы иссякнут, хорошо, если в памяти будете.

Тут к ним в сарайчик заглянул сержант Жанзуан.

— Чего тебе, сын мой? — спросил молодой монах старого сержанта.

— Слыхал, что неможется господину, — стал говорить сержант, — вот, думаю, дай загляну, может, что нужно будет.

— Бульон крепкий можешь сварить? — спросил монах. — Мясо выварить хорошо сможешь?

— Мяса у нас тут давно не видать, а вот рыбы наварить смогу, у нас ее навалом всякой. И лук в достатке, и соль есть. Варить?

— Вари, и покрепче.

— Сделаем, святой отец! — Сержант прикрыл за собой полог, что был вместо двери.

— Вы пока это пейте, — сказал монах, протягивая кавалеру чашу.

— А что это? — спросил кавалер, увидав сероватую бурду.

— Пейте, — настоял брат Ипполит.

То ли от нового лекарства, то ли от хорошей порции бульона с вареной рыбой, но к обеду у Волкова получилось встать и выйти из сарая. Рыбу он не особо жаловал, а речную и подавно, считал ее холопской едой, а тут съел все.

Пришел солдат и доложил, что с севера движутся люди. Кавалер, откуда силы взялись, взобрался на мостки, что приставлены к стене для арбалетчиков, оттуда разглядел всадников. Сразу узнал Роху и Бертье. За ними шла колонна солдат, а за солдатами — стрелки Рохи. Обоза видно не было.

Волков сел на коня и выехал их встретить, заехал на ближайший холм. С господином отправился и Максимилиан, додумавшийся развернуть знамя. Сейчас было очень важно, чтобы солдаты видели своего командира здоровым и сильным под развевающимся на холодном ветру знаменем.

А вот жар даже после хорошей еды не отступил. Волков сидел на ветру в распахнутой стеганке и без головного убора, смотрел на солдат, что шли у подножия холма и приветствовали его.

— Запахнитесь немедленно! — запыхавшись, говорил брат Ипполит.

— Жарко, — отозвался Волков.

Монах, видно, бежал на холм, поэтому с трудом перевел дух и продолжил:

— Ветер ледяной. Немедля запахнитесь и шапку наденьте. Если к горячке вашей вы еще кашлять начнете, то не подниму я вас уже не только к войне — совсем не подниму.

Волков запахнулся, надел подшлемник, но все равно не стал завязывать тесемки. Ему и вправду было очень жарко.

— Максимилиан, что вы не следите за ним? — продолжал монах. — Болен господин.

— Да-да, — растерянно говорил оруженосец.

Честно говоря, не знал он, как следить за своенравным господином.

— Приглядывайте за ним. Хворь его нелегка, не каждый смог бы с постели встать при такой хвори, а он на ветру на коне сидит.

— Да-да, я понял, буду приглядывать, — обещал оруженосец.

— Все хорошо в пути было? — спросил кавалер, поприветствовав подъехавших.

— Все хорошо, — откликнулся Бертье. — Только обозным непросто — грязь.

— Там так кусты растут, что иной раз их рубить приходится, иначе телеги не пройдут, — продолжил Роха. — Мы обоз ждать не стали, взяли провианта немного и налегке пошли, мало ли, вдруг пораньше будем нужны.

— Нет, вчера я посмотрел на них, они только грузятся на баржи, — сказал Волков. — Вы лагерь ставьте подальше от берега, чтобы вас не увидели с той стороны.

— Мы так и думали, — кивнул Бертье.

— Что, опять хотите их на высадке поймать? — спросил Роха.

— А вдруг получится, — ответил кавалер, но его сейчас волновал только один вопрос: — А фон Финка видели?

— Нет, там, как вы и приказывали, остался Брюнхвальд. Перед нашим уходом он говорил, что фон Финк уже начал переправлять своих людей на нашу строну, — рассказал Бертье.

— Брюнхвальд сам вам это сказал? Он сам видел? — все еще не верил Волков.

Кавалер хотел знать наверняка, что фон Финк со своими людьми придет.

— Да-да, — кивали и Бертье, и Роха уверенно. — Сам Брюнхвальд приехал и сказал нам про это.

От сердца отлегло, но не до конца, все еще сомневался он. Так и будет дальше сомневаться, пока не увидит людей фон Финка здесь, на берегу.

— А Пруфф что? — спросил Волков.

После этого вопроса Бертье засмеялся, а Роха скорчил гримасу.

— Редкостный человек этот Пруфф, — заметил Гаэтан Бертье. — Много говорит разного.

— Черт бы его драл, ноет и ноет, — более конкретно выразился Роха. — Все ему не так, все не эдак, все неправильно.

— Он вышел вслед за вами, кавалер, — продолжал Бертье, — а мы на следующий день, на заре. Так до полудня уже его нагнали, он еле плелся.

Роха продолжил рассказ:

— Говорю ему: «Капитан, надобно идти быстрее». А он собачиться начал, орал, черт красномордый. Чтоб его…

— Когда мы его обогнали, он и четверти пути не прошел, — теперь опять говорил Бертье.

Вот! Вот еще один повод кавалеру волноваться. Мало ему болезни, мало ненадежного фон Финка, так еще теперь и этот вечно недовольный спесивый дурак Пруфф. На кой черт нужно тащить пушки, если к началу дела они не успеют? Вся надежда на то, что еще пару дней горцы не сунутся и этот болван все-таки притащит на берег артиллерию.

— Бертье.

— Да, кавалер, — отозвался ротмистр.

А Волков молчал, думал, но тот догадался сам:

— Вернуться и поторопить его?

— Да… Вы же везде тут охотились, все знаете тут лучше меня, примитесь за это дело.

— Не волнуйтесь, кавалер, возьму десяток людей, пару лошадей из обоза и помогу капитану Пруффу.

— Да, именно. Поторопитесь, Гаэтан, пушки нам очень пригодятся, если до дела дойдет.

Бертье поклонился и стал поворачивать коня.

— Стойте, Гаэтан! — окликнул его кавалер. — Поешьте сначала хотя бы.

— Ничего, на ходу поем, — ответил Бертье.

А к вечеру Волкову опять стало хуже, он едва смог поесть, а выйти встретить прибывшего Рене и Джентиле с его арбалетчиками и обозом он уже не смог. Обрадовался, что обоз наконец дотащился, и лег спать.

Забылся дурным, беспокойным сном, вот только до утра кавалер не проспал. Ночью проснулся от того, что брат Ипполит и сержант Жанзуан переговаривались прямо у входа. Монах не хотел будить господина, но сержант настаивал.

— Сержант, — хрипло со сна спросил Волков, — что там?

— Господин, кажись, они тронулись, — ответил сержант через плечо монаха, который уже понял, что сна больше не будет, и разжигал лампу.

Волков сразу сел на своей постели, словно забыл про жар и озноб. Не до хвори ему, раз начинается дело.

— Откуда знаешь?

— Человек мой пришел, тот, что у реки сидел у Милликона, говорит, что баржа одна отошла.

— Одна баржа?

— Одну он видел.

— Сюда его зови, — велел кавалер вставая.

Солдат был тут же за пологом. Вошел, поклонился.

— Ну, говори! — произнес кавалер, которому монах помогал обуть сапоги.

— Я уже спать надумал, — начал солдат, — а тут шум.

— Шум?

— Ага, шум, топают по пирсам. Спать вроде должны, а топают. Ветерок-то притих, тихо было, весь их топот слышно. Я подошел поближе, смотрю, там суета вовсю, лошади ржут неподалеку. В общем, людно, хотя ночь уже.

— Дальше, — требовал кавалер.

— Посидел малость, смотрю, кричат, мол, отваливай. Куда, думаю, отваливают? Плыть решили? И точно, в темноте думали проплыть, но как раз тут чуток светлее стало, я и увидал, что пошла баржа.

Волков уже был одет и обут, на вид бодр, но его немного трясло, от волнения или от болезни, он никак не мог привязать меч, вот и раздражался.

— Монах, зелье приготовь. Эй, солдат, а поплыла баржа сама или потянули ее? Надобно знать, куда она поплыла.

— Не скажу, господин, темно было, поначалу я смотрел, как она от берега отваливала, а потом ушел, к вам поспешил.

— Давно это было?

— Я в часах, господин, не разбираюсь, — сказал солдат. — Но начали они почти сразу после заката, и я, не останавливаясь, шел до вас.

— Два часа, — прикинул кавалер. — Сержант, буди мой выезд и беги в лагерь, буди офицеров.

Монах находился в дурном расположении духа. Еще вечером ему казалось, что господин уснул в поту. Это был хороший знак, знак, что больной пошел на поправку и что к утру в здоровье его произойдет улучшение, а тут вот как все обернулось. Он налил в чашку бодрящего зелья и вздохнул, протягивая его кавалеру.

Тот выпил все разом. Даже по виду его брат Ипполит понял, что уговаривать господина беречь себя не имело смысла.

⠀⠀