От зелья монаха вроде становилось легче, вот только от заметной дрожи, которая иной раз пробегала по спине волной, зелье не избавляло, а глаза продолжали слезиться. Но это все ерунда. На совет Волков пришел, и никто не замечал, что он болен. Ну, или все делали вид, будто не замечают хвори.

Господа собрались в старом доме, в новом для стольких людей удобного места не было. Пришли офицеры, старшины, знаменосцы. Офицеры расселись за столом, все остальные стояли у стен.

Совет не затянулся. Кавалер рассказал собравшимся о создавшемся положении. Говорил коротко и по делу. Так и так, враг уже поставил лагерь невдалеке от реки, скорее всего, это не люди кантона, а райслауферы. У Милликона на баржи и лодки грузят солонину и овес. Овес! Никому не требовалось объяснять, зачем грузится овес в мешках. Затем Волков представил ротмистра Джентиле, чем откровенно порадовал офицеров. Господа офицеры и старшины знали, что шесть десятков арбалетчиков, тем более ламбрийских, в бою точно лишними не окажутся. Всем все было ясно, и никто, ну, кроме нудного капитана Пруффа, лишних вопросов не задавал. Все понимали, что происходит, и знали, что делать. Решение приняли быстро. Они, как и в прошлый раз, попытаются поймать горцев на переправе, первыми оказаться на берегу реки и выяснить, где враг думает высадиться. Нужно было действовать быстро. Конечно, никто этого вслух не сказал, но над столом, за которым сидели офицеры, так и витало: ну наконец-то. Видно, что ожидание нападения тяготило не только кавалера.

Совет завершился, все разошлись собирать солдат, готовить провиант, телеги, лошадей. А Волков пошел домой собираться. Он решил не ждать никого со своим выездом и без обоза выехать к реке. Ему нужно было выяснить, где собрались высадиться горцы.

В доме царила суматоха. Господин опять уезжал на войну. Мария и кухонные бабы под руководством госпожи Ланге готовили еду в дорогу. Господ молодых ехало с кавалером много, и еды требовалось много. Пекли вовсю хлебы, резали кур, толкли сало с чесноком и солью, резали кусками отличные сыры, что делала жена Брюнхвальда, из погреба выносили пиво.

Молодые господа из выезда кавалера ходили по дому уже в доспехе, звеня латами и мечами, они приносили с собой большие кавалерийские фляги, в них наливали пиво. Юноши были взволнованы и веселы. Начиналась их первая война.

Ёган и дворовые мужики выдавали сержантам лошадей из конюшен господина, телеги для обоза, тут же быстро и умело подправляли колеса, мазали ступицы дегтем и салом. Путь неблизкий, дорога нелегкая. Да ее, впрочем, как таковой и не было.

Волков опустился на табурет и сидел, пока Максимилиан и Увалень надевали на господина стеганку и кольчугу под кирасу.

— Монах, мне потребуется много твоего зелья.

— Я приготовил, господин, — со вздохом отвечал брат Ипполит. — Только еще раз говорю вам, все время бодрить оно вас не будет.

— Ничего, если горцы уже грузятся, значит, заявятся со дня на день, — отвечал кавалер. — Мне бы три дня на нем продержаться. Как думаешь, продержусь?

— Человек вы на удивление крепкий, — отвечал монах, — может, и продержитесь… Если…

— Если? — переспросил Волков, пытаясь поворачивать шею, затянутую горжетом.

— Ну, если ваша горячка не свалит вас и вы не впадете в лихорадку и беспамятство. Господин, поймите, зелье мое не лечит вашу болезнь, а лишь бодрит вас, — отвечал брат Ипполит.

Волков покосился на говорящего, взгляд рыцаря был весьма хмур:

— Монах, сейчас нужно мне в силах и в памяти быть. Понимаешь?

— Понимаю, — ответил брат Ипполит. — Так пейте тогда мое лекарство. И не отказывайтесь, ешьте как следует, вы же есть перестали.

— Хорошо, буду есть, ну, и пить твою бурду, — пообещал ему кавалер, хотя это было для него непростым делом. Он всегда любил поесть, а в последние дни из-за жара едва что-то мог проглотить. А если это и получалось, проглоченное тут же просилось обратно.

— Я намешаю вам жирного молока с медом, — сказала появившаяся в покоях Бригитт.

— Да, это будет хорошо, — согласился монах.

Волкову даже думать о таком пойле сейчас не хотелось, он поморщился, но ей не ответил, а повернулся к Максимилиану:

— Максимилиан, отстегните горжет, не поеду я в нем, мне в нем голову не повернуть.

Ничего не бывает просто, когда дело доходит до настоящей войны. Люди не всегда делают то, что обязаны. Приехал Рене и доложил:

— У нас почти тридцать человек на войну идти отказываются.

— Как так? — искренне удивился кавалер. — Я же дал им наделы, коров и свиней покупал им, я помогал им кормом, одного гороха за осень девятнадцать возов купил, сала три бочки. Как же они теперь отказываются? Я же им дома дозволил строить на моей земле.

— Некоторые говорят, что больны, другие — что женаты. Мол, жены у них брюхаты, им помирать и калечиться никак нельзя, — рассказывал Рене.

— Ладно, разберусь с ними после, — пообещал Волков и добавил негромко: — Перевешаю псов. Не до них сейчас.

То услыхал брат Семион, что был тут же при разговоре.

— Господин, людей понять можно, боятся они.

— Солдаты они! — заорал кавалер. — Им бояться по ремеслу не положено. — Он схватил монаха за рукав, притянул к себе и заговорил зло: — Ты все говорил им, что я Длань Господня. Чего же им бояться, если я рука Господа?

— Обженились они, зажили мирной жизнью, домишками и имуществом обросли, не хотят больше хлеба солдатского, — пояснял умный монах.

— Больше не будет им мирной жизни, не для того я им наделы и скот раздавал, чтобы они теперь, когда враг идет к нам, по домам сидели, и в этом… — Волков погрозил пальцем брату Симону, — в этом я и твою вину вижу. В кабаке сидишь, серебро краденое пропиваешь с потаскухами, а должен по домам ходить, с солдатами и их бабами говорить.

— Может, и правы вы, — смиренно закатывал глазки к потолку брат Семион.

Вот только кавалер не верил этому смирению, как и показному раскаянью.

— Иди ободряй людей, — зло велел Волков.

То же самое случилось и в отряде Брюнхвальда, но вышло совсем по-другому. У этого офицера людей было много меньше, чем в отряде Рене и Бертье, отказников нашлось всего двое. Один солдат преуспевал в деле обжига кирпича и считал, что война ему больше не нужна. А у второго жена была беременна, не хотела, чтобы тот шел воевать. Брюнхвальд жаловаться к кавалеру не побежал, а поступил просто: предложил обоим занять место в строю и, когда эти двое опять отказались, принял решение. К тому, у которого была беременна жена, он оказался милосерден — просто выгнал его.

— Бери свою бабу и ступай куда хочешь, больше тут тебе ни дома, ни надела не будет.

А со вторым он уже не церемонился. Зажрался солдатик, в купцы выбиваться надумал, так не получится.

— Сержанты, скажите людям, что братского суда не будет, так как кавалер нас призвал и уже война идет. Поэтому судить стану сам. И сужу одно: повесить подлеца, так как дезертир он.

И ни один из его людей не возразил, никому не хотелось в грязь и холод идти воевать с горцами. Но все шли, а этот умный самый, видите ли, отказывался. Ну так пусть получит офицерский суд и петлю. Этим дело и закончилось. Кавалер узнал о том уже позже.

И это было не все. Пока не начнешь воевать, никогда не знаешь, что тебе требуется. Оказалось, что часть лошадей больна, а еще нужно оставить лошадей и подводы на случай поражения, чтобы Ёган и госпожа Ланге могли вывезти из Эшбахта ценности. А ценностей у Волкова оказалось не так уж и мало: одной серебряной посуды и шуб на целый воз, затем сундуки, одежды, другая посуда, скатерти и простыни — всего не перечесть, и все это вывозить нужно будет. Но не это волновало сейчас кавалера. Черт с ним, с добром, самое главное и самое ценное Бригитт увезет в карете. Он волновался лишь о капитане фон Финке: от него так и не было вестей.

«Придет или не придет? Придет или не придет?» — так крутилось в голове.

А еще пушки. Прибыл капитан Пруфф и с глупым вызовом и претензией стал говорить, скорее даже выговаривать, что четырех лошадей для огромной полукартáуны мало будет. И хоть раздражал он кавалера, Волков понял, что капитан прав. Один бронзовый ствол пушки поднимало не без труда восемь человек, а еще лафет. Он вспомнил дорогу, вместо которой одни глинистые лужи, тянущиеся меж кустов, и стало ясно, что четырех выделенных лошадей для такой большой пушки окажется мало, хотя для кулеврин хватило и по паре.

Согласился на шесть, а под шесть лошадей упряжи нет, придется веревками вязать. А еще оказалось, что мало лошадей для картечи, ядер и бочек с порохом, все нужное не увезти, по такой грязи очень легко лошадей надорвать. Лошадей требовалось еще больше. Так и шло все одно за другим, одно за другим.

Но это было не страшно. Лошадей не хватало? А когда их в обозах хватало? Ничего, просто медленнее пойдут. Грязь, и дороги нет? У солдат обувка плоха? Всегда так было. Враг страшен, а еще и неизвестно, сколько его? И это дело привычное. На то он и враг, чтобы в тайне себя хранить и страшным быть. Все это обычнее дело, даже болезнь не слишком волновала Волкова. Болезнь? Он выдержит: стиснет зубы и будет держаться столько, сколько нужно. Лишь бы у монаха бодрящее зелье не кончалось, сейчас кавалер был как раз бодр, на коня садился.

Молодые господа из его выезда уже дожидались его. Монах брат Ипполит тоже с ним ехал. И тут… Истинное чудо свершилось. Словно солнце хмурь с неба разогнало и осветило двор. На крыльцо вышла сама госпожа Эшбахта. Была она в черном платье из бархата, лиф из серебра. Это платье ей шло. Волков уже и забыл про Элеонору, последние ночи в покоях Бригитт спал и не виделся с женой, живя с ней в одном доме. Она же почти не выходила из своих покоев с того дня, когда он фон Шауберга на заборе повесил. Общалась лишь со слугами, Бригитт да братом Семионом. А теперь вышла, стояла у дверей. Лицо ее было бледное, холодное, руки сцепила на животе. Стояла и смотрела на кавалера. Он уже уселся в седло, подъехал к ней и сказал:

— Рад видеть вас, госпожа моя.

— Слышала, вы на войну едете, супруг? — вежливо, но холодно спросила она.

— Да, горцы, мерзавцы, опять затевают свару. Снова желают к нам, на наш берег переплыть.

— Так угомоните их уже, господин мой, чтобы неповадно было им впредь, — произнесла Элеонора Августа.

Это ее поведение хоть и удивляло кавалера, но и радовало его.

Не ощущалось между ними той приязни, что иногда случается меж мужем и женою, которые любят друг друга, но ни в словах, ни в жестах госпожи не было злобы и спеси.

— Я постараюсь, чтобы они до Эшбахта не дошли. Чтобы вас, супруга моя, эти нечестивцы не побеспокоили, — сказал кавалер.

На пороге дома появилась Бригитт, но, увидев Элеонору, она повела себя как должно, была скромна и молчала.

— Я буду молиться за вас, супруг мой, — все так же холодно сказала Элеонора Августа и сделала глубокий книксен с поклоном.

Бригитт тоже низко присела и произнесла:

— Я тоже буду за вас молиться, господин.

Он тоже склонил голову, отвечая женщинам.

А на выезде из деревни Волкова нагнал незнакомый всадник:

— Вы господин Эшбахта?

— Да, что тебе?

— Я послан капитаном фон Финком, — произнес посыльный.

Сердце кавалера зашлось, и не от болезни, а от волнения. Но вида он не показал.

— Что передал капитан? — спросил, а сам боялся, что посыльный скажет, что капитан фон Финк извиняется, что быть он никак не может, или что прибудет позже, так как солдат собрать быстро не получилось, или еще что-нибудь такое.

Но посыльный сказал:

— Капитан спрашивает вас, как ему солдат переправлять: на лодках или баржи ждать.

— Что? — не понял еще его слов кавалер.

— Капитан фон Финк говорит, что на лодках может начать солдат переправлять, но это дорого выйдет, а может баржи ждать, они дешевле получатся, но сейчас свободных нет.

— А что, солдаты уже пришли к реке?

— Пять часов назад, когда я был на берегу, еще не прибыли, но находились на марше. А сейчас, думаю, уже к Лейденицу подходят.

— И фон Финк с ними? — боясь радоваться, спросил Волков.

— Нет, фон Финк еще раньше в Лейденице появился, задолго до прихода солдат, искал перевозчиков заранее. Ну, так что мне ему сказать? — спрашивал посыльный.

— Про что?

— Про деньги. Фон Финк спрашивает, если на лодках будет солдат перевозить, вы за лодки заплатите или ему баржи искать?

— Ладно, пусть перевозит на лодках, я заплачу, — ответил кавалер, у него от сердца отлегло.

Черт с ними, с деньгами, лишь бы привел солдат. Очень, очень на этих солдат рассчитывал Волков.

До сумерек едва добрались до заставы. Рыбацкая деревня встретила их тишиной, солдаты уже предпочитали спать за стенами заставы. Хоть и не бог весть какие, а все равно стены. Мало ли что. А то тихо придут с того берега, пристанет к песочку пара лодок и вылезут из них три десятка человек, молодые и лихие, до крови жадные… Нет, лучше на заставе, там хоть и неудобно, но спокойнее.

Кавалер и его свита ночевали там же. Вечером действие зелья брата Ипполита закончилось. Оно начало заканчиваться, когда они еще в пути были, а там, на заставе, стало кавалера трясти, руки так ходуном ходили, что из стакана расплескивал питье, поесть толком не смог. Напоил его монах лечебным и снотворным, так и уснул он, не поев.

Утром снова трясло, монах целый котел снадобья еще до рассвета стал варить, думая, что того, что он взял с собой, не хватит. На этот раз Волков заставил себя есть. Ел телятину холодную с хреном и горчицей из кислых яблок. Раньше бы вдвое больше съел и не заметил, но сейчас монах и этому был рад.

Утром по ледяной росе поехали по своему берегу на запад, во владения Гренеров.

— Эти места ваши, — сказал Волков Карлу Гренеру, что служил при нем. — Ведите, я-то тут был всего один раз.

— Да, кавалер, я все покажу вам. — Юный Гренер был рад, что к нему в гости едут, старался быть радушным хозяином. — Думаю, отец нам обрадуется и присоединится, если и впрямь горцы осмелятся сунуться. Следующую ночь можем провести в имении отца.

Волков, честно говоря, рассчитывал на то, что старший Гренер тоже к ним присоединится. Отец Карла, Иоахим, был, кажется, опытным кавалеристом и немало повоевал за герцога и императора.

Но первым делом они на берегу реки, напротив Милликона, разыскали солдата, которого сержант Жанзуан отправил считать лошадей, что погрузят на баржи горцы.

— Лошадей нет пока, господин, — сообщил солдат Волкову, когда тот подобрался к нему в удобное для наблюдения место. — Но во-о-он на ту баржу затолкали четыре телеги, на ту еще две. А лошадей не видал.

— А что грузят?

— Жратву, господин. А овса нет, вчера не грузили, сегодня тоже. Я так кумекаю, что народу будет немало, а кавалерии вряд ли много у них получится, — говорил старый опытный солдат.

Горцы никогда и не славились кавалерией. Не было у них рыцарей, вернее, почти не было.

⠀⠀