Кажется, толстяк Вальдсдорф не был таким уж неприятным человеком. Наоборот, всячески старался расположить к себе кавалера. Он поведал ему некоторую важную информацию о том, как собирают пошлины в Малене и на границах земли Ребенрее. Купцы также советовали Волкову, как складировать и разгружать товар.

Оказалось, что его прекрасные новые амбары, что стоят возле пирсов, совсем не подходят для хранения угля и леса.

Ему придется строить навесы, так как уголь и лес не терпят дождя. А еще у него слишком короткий пирс для приема барж с длинными досками и брусом, придется удлинять его. В общем, Волков понял, что его ждут новые траты. Но он был на них согласен, так как и прибыли маячили весьма и весьма значительные. Купчишки и сами загорелись, он это видел. А эти господа чуют прибыль как никто другой. Когда встреча наконец закончилась и прибывшие пошли уже к пирсам, кавалер сказал племяннику:

— Хорошо, что вы заехали в Рюммикон, хорошо, что познакомились с купцами. Теперь уж не упустите выгоды, кажется, большие деньги в этом деле могут быть.

— Да, дядя, — говорил Бруно Дейснер взволнованно. — Я все стану делать сам, за всем буду следить, и Михель мне поможет.

— Не дай вам Бог испортить мне дело! — пригрозил кавалер им обоим.

Михель Цеберинг шел рядом, косился на кавалера, и вид у него был едва ли не испуганный. Волков невольно усмехнулся. Этому Михелю вряд ли исполнилось больше двадцати. А дело, в которое он влез, для мужей солидных, мужей опытных. Как те, с которыми они только что встречались. И племянник, и Михель Цеберинг должны были волноваться.

— Завтра же поутру поезжайте в Мален, там поговорите с теми, кто покупает уголь и доски. Нужны твердые цены, — распорядился Волков. — Возьмите с собой монаха, брата Семиона. Он премудр. Нужно все посчитать как следует.

— Я уже говорил, дядя, цех оружейников-латников готов брать уголь, они же купили у нас первую партию, — говорил Бруно. — А еще один купец готов у нас забирать весь уголь по тридцать четыре крейцера.

— Один цех и хитрый купчишка, что готов покупать у вас товар задешево? — Волков поглядел на юношу и скривился. — Да вы, мой дорогой родственник, дурень! Город кишит кузнецами, там несколько цехов и даже коммун, которые покупают уголь. Полгорода — это кузни. Так узнайте, почем станут брать уголь самые крупные цеха. А этого хитрого купчишку, что обещает вам тридцать четыре крейцера, посылайте к черту.

— Я выясню, дядя, — говорил племянник так, будто пытался запомнить указания. — А купчишку, значит, к черту…

— Вы платили ввозной сбор, когда провозили товары в город?

— Платили, дядя.

— Сержант на воротах не спрашивал вас о земельных пошлинах?

— Нет, не спрашивал.

— Если повезете целыми обозами — спросит, нужно выведать у местных купцов, как получить бумаги от таможенников, узнайте в городе, кто этим промышляет, всегда есть те, с кем можно договориться, ищите таких людей.

— Да, дядя. — Мальчишка кивал, но вид у него был такой, словно он собирался запаниковать. Уж больно много ответственности для его лет выпало.

Но кавалер не собирался его жалеть или щадить. Сам он в его возрасте пошел в солдаты и в этом своем тяжком ремесле не встретил ни одного человека, что его пожалел. Ничего, разберется мальчишка, брат Ипполит говорил, что он смышлен и хорош в цифрах, а значит, разберется. Тот, кто дружен с цифрами, во всем разберется.

Они уже дошли до пристани, кавалер сделал знак Брюнхвальду, что надо уходить, потом повернулся к капитану Тайленриху:

— Спасибо, капитан.

— Рад был услужить вам, господин фон Эшбахт, — сказал капитан кланяясь.

Волков же не поспешил сесть в лодку, а огляделся и спросил капитана:

— Много народа, баржи, лодки, весь пирс завален товарами, бочки и тюки всюду, словно сейчас весна. Купчишки у вас что, и зимой торгуют?

— Да, река в наших местах не замерзает, торговля идет круглый год. Сейчас император с королем снова воюют, а по весне, говорят, еще жарче война пойдет, вот все и готовятся, ежедневно одной солонины вниз по реке уходит целая баржа, не считая всякого иного.

— Значит, процветают купцы местные? — продолжал расспросы Волков.

— Процветают, если не сказать, что зажрались, — усмехался Тайленрих.

— Ну и вам, наверное, перепадает что-нибудь, а, капитан?

— Нет, наша гильдия небогата, раньше бывало, да, хорошо жили: когда горцы озоровали на реке, так никакой купец без охраны не то что баржу, а лодку с сеном вниз не отправлял. А теперь тихо тут стало, купчишки с нами на этот год ни одного контракта на груз не заключили.

— И никто их не трогает? — удивлялся кавалер.

— Если и щиплют этих жирных каплунов, так не тут, — он махнул рукой, — там, на севере, у Хоккенхайма, а тут тихо все.

— Может, все еще переменится, — произнес Волков, протягивая капитану руку.

— Молим о том Господа ежечасно, — отвечал тот, пожимая ее.

Волков уселся в лодку, племянник прыгнул за ним, примостился рядом, так и крутился возле, надеясь улучить момент и поговорить. Мальчишка волновался и все хотел расспросить кавалера о том, как дела делать, что и у кого можно спросить в городе, к кому обратиться, ведь дядя всех нобилей городских знает, всех важных людей. Но сейчас тому было не до племянника, и говорить с ним не собирался, опять стал хмур, даже не глядел на Бруно. Да вообще ни на кого не глядел.

Поездка была очень полезна, купчишки из Рюммикона ему еще пригодятся, даже если торговля и не заладится. А еще он просил их выяснить, где его люди, которых недавно схватили. И купцы обещали это сделать. Для укрепления дружбы, так сказать. Если это исполнят, то можно будет похлопотать и об освобождении Сыча с товарищем. Ну, хотя бы попытаться. Все-таки, что там ни говори, а Сыч ему нужен, да и привык Волков к нему. Привык. Не мог оставить его в тюрьме. Тем более, что тюрьма эта закончится плахой. В общем, нужная это была встреча. Нужная и важная. Возможно, даже маленький шажок к прекращению войны. Нет-нет, он не питал глупых иллюзий. С таким остервенелым врагом, как горцы, все быстро закончиться не могло, но… Но ведь у всего есть конец.

Все, в лодку сел и забыл про встречу. Больше она мысли его не занимала. Поэтому и бесполезны оказались все усилия племянника. Дядя про дела купеческие больше не думал, а думал он теперь только о жене и ее любовнике. Ему предстояло принять решение. Дело было непростое, и решение простым не выходило.

☩ ☩ ☩

Когда он вернулся домой, уже стемнело. Никого к ужину звать не стал. За столом с ним были лишь жена и госпожа Ланге. Бригитт что-то пыталась говорить про домашние дела, но он ее не слушал и почти не отвечал, просто ел. Бригитт замолчала. А Волков продолжал есть, изредка поглядывая на жену. Так в тишине ужин и проходил. А как прошел, госпожа Эшбахта встала и, сухо попрощавшись, ушла, оставив госпожу Ланге и Волкова вдвоем. Кажется, Бригитт этого и ждала, ей не терпелось что-то ему сказать. Но Волков, глядя вслед жене, что поднималась в покои, негромко спросил:

— Когда у госпожи Эшбахта лучшие дни для зачатия?

— Лучшие дни? — переспросила Бригитт. Кажется, этот вопрос застал ее врасплох, но она тут же нашлась: — Так на той неделе у нее была кровь, значит, уже для зачатия дни хорошие.

Кавалер все не мог никак принять решение, что же ему делать с женой и ее любовником. Как это ни странно, но к жене он даже ощущал жалость, она была тут одна, в чужом для нее доме, с чужими для нее людьми, рядом одна Бригитт, на которую, как Элеоноре казалось, она может положиться. А на Бригитт ей как раз полагаться не следовало.

Красавица тем временем полезла к себе под юбки и положила на стол перед кавалером пачку исписанных бумаг.

Положила и замерла, ничего не поясняя ему. А ему и не нужно было пояснений, он взял их, небрежно посмотрел, читать не стал, бросил обратно на стол и спросил:

— Это письма фон Шауберга к моей жене?

— Да, господин, — говорила Бригитт, и, кажется, она была очень довольна собой.

А Волков вдруг разозлился.

— Я же велел вам не трогать их пока, — тихо и сквозь зубы выговаривал он ей.

— Я… я положу на место, она не заметит, что их брали, — растерянно говорила Бригитт.

Да, кавалер ощущал злость, и не только из-за того, что Бригитт его ослушалась, а еще и из-за того, что Бригитт… предавала свою подругу, сестру, или кем там ей доводилась Элеонора Августа.

Но не взять писем он не мог, как же их оставить, не прочитав. Да и кто бы устоял на его месте. Он взял бумаги и принялся читать одно письмо за другим.

Он думал о фон Шауберге плохо, но начинал думать о нем еще хуже после каждой прочитанной строчки. И каждая новая строчка стала менять его отношение и к Элеоноре. Теперь она не казалась ему такой уж несчастной и одинокой. Вся жалость к этой женщине пропала уже после первого письма.

То, что любовники ненавидели его, это и так было ясно, но то, что фон Шауберг в письмах над ним смеялся, выдумывая ему презрительные прозвища, терпеть было непросто. Кавалер едва сдерживался, чтобы не разбить стакан об стол. И еще более обидным оказалось то, что, судя по всему, и жена над ним смеялась в ответных посланиях, которые Волкову были недоступны. Но и по тем бумагам, что сейчас он держал в руках, кавалер понимал: они его презирают, насмехаются над ним.

А еще они собираются его убить.

Он дочитал до конца все бумаги и нашел в себе силы не сделать чего-либо глупого. Волков даже похвалил себя за такую выдержку.

Наконец, он спокойно положил письма на стол и поднял глаза на Бригитт. Красавица смотрела на него, не отрываясь, и в ее взгляде он находил и сочувствие, и понимание, и жалость. Она накрыла его руку своей, стала гладить нежно, едва ощутимо прикасаясь своими изящными пальцами к его тяжелой, словно каменной руке. А Волков вдруг подумал, что она очень красива, ее зеленые глаза так добры, добры… И тут он словно книгу открыл и прочел в ней о том, чего не знал до последней секунды.

За зеленью прекрасных глаз Бригитт прятались глубокое коварство, живой ум и удивительная, присущая только женщинам хитрость.

Волков удивился, как он этого раньше за ней не замечал. Кавалер захотел узнать, что же эта женщина задумала. Он поднял ее руку, поцеловал красивые пальцы и спросил у нее:

— Так что же мне делать, госпожа Ланге?

— Убить, — сразу ответила она. — Чего же еще делать, когда вашу честь задели?

— Убить? — Волков хотел знать, что она думает. — Кого убить?

Теперь он ее видел по-другому, это все благодаря письмам. Неспроста она ослушалась его и взяла их. Она думала, что письма его разозлят, подтолкнут туда, куда ей нужно. Осталось только узнать, куда она собиралась его подталкивать.

— Так кого же мне убить? — повторил он, видя, что Бригитт раздумывает.

— Фон Шауберга, кого же еще, — наконец ответила красавица. — Он вам бесчестье делает.

Нет, не дура эта рыжая красотка. Он думал, она скажет, что убить нужно обоих: и фон Шауберга, и Элеонору. Но она не глупа. Хотя Волков был уверен, что Элеонору Бригитт ненавидит намного больше, чем шута графа.

— Думаешь, легко это? — спросил кавалер.

— А чего же сложного? — искренне удивилась госпожа Ланге.

— Так расскажите, мне интересно, — спрашивал Волков, все еще не выпуская ее руки.

— Просто все. Завтра скажете за завтраком, что уезжаете на несколько дней. Хоть куда, по делам. А меня пошлете в город за какой-нибудь безделицей, хоть за вином. Элеонора обрадуется и фон Шаубергу письма писать станет. Я отвезу письмо и уговорю его приехать сюда, пока вас нет. Скажу, что сядем тут втроем да все дела и обсудим.

— Дела? — не понял Волков.

— Ну, как с вами быть, решим. Они вроде как меня о чем-то просить хотят. Так его уговорю, чтобы приехал. И день ему назначу.

— А… — Теперь он понял, о чем она.

— Вот, а вы уж ждите его, людей у вас там сколько, легко его убьете, — продолжала Бригитт. — Убейте да киньте в кусты, волки его и растащат за неделю, никто подлеца и не найдет. Был да сплыл шут графский. Волки съели, авось не первый, кого они кушают.

Она закончила и, кажется, осталась довольна и горда своей придумкой.

Волков только теперь отпустил ее руку. Думал он о глупости своей, о том, что до сих пор не мог разглядеть в Бригитт такого ума и хитрости.

— А вы уверены, что сможете уговорить фон Шауберга приехать?

— Господин мой, я постараюсь, я все сделаю, чтобы вам угодить, — обещала госпожа Ланге.

— Ну что ж, так и поступим. — Не то чтобы эта затея кавалеру нравилась. Но после прочитанных писем ничего другого он не хотел так горячо. Даже победить горцев не так желал. — Убьем негодяя.

Он поднялся.

— Убьем, господин мой, — с радостью согласилась Бригитт.

Она тоже встала.

— Письма положите пока на место, но потом они мне понадобятся. — Он поцеловал ее в щеку и пошел наверх. — Спокойной ночи, госпожа Ланге.

— Господин мой, а вы разве не в мою спальню пойдете? — спросила Бригитт.

Волков остановился на лестнице, поглядел на нее. Красавица стояла у стола с бумагами в руках, и вид у нее был удивленный, растерянный.

— Вы же сами сказали, что сейчас у госпожи Эшбахта хорошие дни для зачатия, — ответил он.

— Так и есть, запамятовала я, — вспомнила она и присела в глубоком книксене.

А жена, кажется, делала вид, что спит, но, как только он разоблачился и стал к ней прикасаться, перестала притворяться и принялась в обыкновении своем причитать и отнекиваться. Но кавалер был неумолим в настойчивости своей, хоть обладать этой женщиной ему вовсе не было охоты. А ее стоны, причитания и упреки раздражали, вызывали гнев, который ему приходилось гасить в себе, так это бесконечное нытье и гнев еще и крепкому телу мешали. Но ему требовался наследник, и ничего не должно стать помехой в этом деле. И кавалер сдерживал в себе злобу, старался не слушать причитания и ругань, старался не видеть слез. Ему требовался наследник. Все! И пусть госпожа Эшбахта потерпит его общество.

Когда дело было кончено, она отвернулась от него и накрылась периной. Волков тоже не сказал ей ничего, но злоба клокотала в нем.

Даже сегодня эта женщина унижала его своими стонами, слезами и нытьем. Даже в малом не могла терпеть она его и выказывала свое пренебрежение мужем, хотя в благосклонности супружеской был ее долг перед Богом и людьми.

Больше не оставалось у него к ней никакой жалости, никакого сочувствия. А была эта все еще всхлипывающая рядом баба ему чужда до невыносимости. Так неприятна, что он встал, взял одежду и вышел из опочивальни. А иначе от ярости мог бы не сдержаться и после очередного ее тяжкого проклятого стона или жалостливого всхлипа разбить ей лицо тяжеленным солдатским кулаком. Страдалица чертова.

Волков прошел по дому и постучал в дверь покоев Бригитт. Та словно ждала за дверью, стояла уже с лампой — простоволосая, в тонкой нижней рубахе, — была рада ему и не собиралась этого скрывать.

— Господин мой! — Она обвила его рукой за шею, стала целовать.

— Погодите, Бригитт, я просто спать пришел, — сказал он.

— Конечно-конечно, идите в мою постель, — сразу согласилась она и повела к своей кровати.

Кровать у нее стояла узкая, не то что в его спальне, поэтому красавица оказалась совсем рядом, прикасалась к Волкову, была она горяча, как печка, жарко с ней лежать под перинами. Она же гладила его по лицу, целовала и шептала при этом:

— Спите, мой господин, спите. Жарко вам, так я откину перину.

— Бригитт… — произнес он, перед тем как заснуть.

— Что, господин?

— Я убью фон Шауберга, убью свинью.

— И поделом псу, пусть не зарится на чужое, — сразу отозвалась госпожа Ланге. — А то он, небось, ваше поместье уже под себя примеряет.

— Ты уж уговори его, чтобы он приехал.

— Уговорю, господин, уговорю, они с Элеонорой мне верят. Не волнуйтесь, спите, мой господин.

⠀⠀