Чуть не дойдя до границы своих владений, Волков велел ставить лагерь. Место было удобное, дорога как раз шла между двух холмов. Кавалер вместе с фон Клаузевицем и Брюнхвальдом заехал на один из холмов и посмотрел на север. Оттуда, из Малена, должен был идти Фильшнер. Моросил дождь. Мелкий, холодный дождь конца октября.

— Отличное место, — сказал Брюнхвальд, вытирая ладонью мокрые усы. — Если кто осмелится, так легко его тут остановим. Велю рубить рогатки для лагеря, на частокол тут леса не найдем.

Волкову даже добавить было нечего. Хорошо, что у него есть Брюнхвальд.

— Прикажите шатер мой разбить на этом холме.

— Тут? — удивился ротмистр.

— Да, хочу, чтобы его было видно. Пусть люди Фильшнера заметят меня издали. И знают, с кем будут иметь дело.

— Как пожелаете, кавалер, — отвечал Карл Брюнхвальд.

☩ ☩ ☩

Они прождали весь остаток дня, но до наступления темноты отряд Фильшнера не появился. Дождь усилился, стало холодно. Уже в сумерках Волков со всеми офицерами обходили лагерь и окрестности. Дорога покрылась лужами, глина на холмах раскисла, склоны стали скользки. Было нехорошо вокруг, даже солдатские костры толком не горели, все больше дымили.

— Наверное, уже не придут, — заметил Брюнхвальд, когда опять они лезли на холм. — Может, дозволим солдатам снять доспехи и ложиться отдыхать?

— Да, вряд ли уже придут, — соглашался кавалер, он не без труда взобрался по мокрой глине на вершину холма, всматривался вдаль. — Рене, поставьте заставы из десяти человек на каждый холм и на дорогу, дорогу перегородите рогатками. На каждую заставу по сержанту.

— Будет исполнено, кавалер, — отвечал родственник.

— Вильгельм!

— Я тут, господин, — откликнулся молодой сержант роты стрелков.

— На каждую заставу по пять стрелков. Пусть идут аркебузиры в первую очередь, накажите, чтобы порох сухим был всю ночь, после полуночи сходите проверьте, — распорядился Волков.

— Будет исполнено, господин, — заверил сержант.

И кавалер отправился к себе в шатер. Там Максимилиан разжег огонь в жаровне, горели лампы. Было сухо, светло и тепло. На импровизированном столе, получившемся из перевернутой бочки, стояла еда: в большой тарелке телятина, лук, чеснок, хлеб, оливковое масло и вино в большом стакане из стекла.

Волков по-солдатски быстро поел и завалился на кровать, не снимая ни сапог, ни доспеха. Ничего, ему не привыкать, он далеко не первый раз так спал. Бывало, что и голодный спал, и мокрый насквозь.

Меч под левой рукой, шлем и подшлемник под правой — все в порядке. Кони стоят нерасседланными. Дежурный по лагерю Бертье, ему можно доверять, спать страже и дозорам не даст. А значит, можно самому поспать спокойно, ну, если, конечно, у него получится заснуть.

По полотну шатра шелестели капли, хороший шатер он отобрал у Ливенбаха. Где-то совсем рядом переговаривались солдаты из роты Брюнхвальда, теперь они были его охраной; пахло влажным дымом плохо горящего костра; конь стряхивал воду с гривы, звенела узда. Все было как когда-то в молодости, точно так же. Только тогда не болели нога и шея… А теперь приходилось ворочаться и искать для членов своих неспокойных удобное положение, а попробуй его найди, если на тебе столько железа. Волков уже подумывать начал, что неплохо бы позвать Увальня или Максимилиана, чтобы снять доспех, да заснул под шорох дождя.

➶ ➴ ➶ ➴

Гауптман Фильшнер негодовал. Все это, на первый взгляд, простое дело шло наперекосяк. Все словно сговорились ему вредить или хотя бы не помогать. Он вышел из города, при нем насчитывалось едва ли двести пятьдесят человек, хотя он намеревался иметь четыре сотни вместе с дворянским ополчением. Пройдя не спеша половину пути и не дойдя до границ Эшбахта, капитан поставил лагерь, чтобы дождаться сержантов, что остались в Малене нанять еще людишек.

Все сержанты, кроме одного, вернулись с очень плохим уловом. Приехали поздно, намного позже полудня. Привели они тридцать нищих и бродяг, которые согласились идти куда-то за пол талера.

Фильшнер начал ругать своих сержантов, хотя знал, что те вовсе не виноваты. А сержанты ему отвечали, что других людей в городе нет. К ним вообще никто не хотел идти из добрых людей, даже если предлагали целый талер за три дня, особенно когда узнавали, что идти придется против фон Эшбахта.

Фильшнер плюнул и пошел к себе. Он стал ждать последнего сержанта, который еще не пришел. А его все не было. Что там с ним произошло — капитан мог только гадать. Может, запил с горячими кабацкими девками. А может, его обворовали. Или проигрался. Всякое бывает. А может, дезертировал с денежками, хотя в это гауптман не верил, его сержанты были люди проверенные, семейные, все из Вильбурга.

Но сержант так и не объявился до вечера, его роте пришлось ночевать на дороге, под дождем. И утром его не было, что удивило капитана еще больше.

Солдаты Фильшнера на рассвете встали, рубили мокрые кусты и хотели готовить еду, но гауптман решил не ждать, чтобы поберечь свой провиант и пообедать в Эшбахте, за счет хозяина и его мужиков. Тем более что хода туда было всего четыре часа. Ну, учитывая, что дорога стала от дождя плоха, — шесть. Недовольные, голодные и промокшие солдаты, ворча, пошли дальше на юг. И если его солдаты ворчали тихо, то те мерзавцы, что дал бургомистр Малена, выражали недовольство, рыл своих не пряча. Одного пришлось успокаивать плетью.

Впрочем, ни плохая погода, ни плохая дорога, ни недовольные солдаты решимости и уверенности Фильшнера не колебали. Капитан видел людей этого фон Эшбахта на смотринах у графа. Да, солдаты у того неплохи, да уж чего там — хороши его солдаты. Но их было всего около сотни, может, чуть больше. А гауптман вел к нему не таких хороших солдат, но в два — два с половиной раза больше, так что этот фон Эшбахт никуда от него не денется.

Они часа не шли еще, как приехал из авангарда офицер и сказал капитану:

— Кажется, ждут нас, гауптман.

— Кто? Что? — не понял тот поначалу. — Нас ждут?

— Точно так, дальше на холме шатер. — Офицер указал на юг плетью: — Видите?

Сквозь пелену дождя немолодой глаз Фильшнера разглядеть шатер не смог, офицер отправился вперед, обгоняя колонну.

Да как проехал немного, так увидал на холме отличный алый шатер, а еще людей под холмом, их было много.

Капитан стал приглядываться, а после, кажется, и злиться начал, он погнал коня дальше, вперед, вперед. И чем дальше ехал, тем мрачнее становился. Как проехал еще сто шагов, так рассмотрел за дождем не только шатер роскошный, не только людишек конных вокруг него, а еще и стройные ряды людей пеших, людей добрых, что были при латах хороших. Увидал пики длинные и алебарды. Одна рота у подножия правого холма в двести человек и одна рота на невысоком левом холме, тоже двести человек. Да еще полсотни людей прямо за рогатками на дороге. А на самом холме, рядом с шатром — рыцари. Дюжина, не меньше. И знаменосец там же, стоит с большим стягом. Чуть наклонил его, чтобы намокшее от дождя полотнище к древку не липло, чтобы его хорошо видели недруги и друзья. И все остальные люди стояли под штандартами бело-голубыми.

Хоть и дождь шел, люди оказались построены, флаги — развернуты, все издали видны.

И те, кому нужно было видеть, это увидали. Солдаты капитана Фильшнера и так не очень веселы были, а тут вовсе стали шаг замедлять. И неудивительно. Они отлично различали железные ряды, считать они умели. И считали сквозь дождь. Мало того, что людей у этого Эшбахта больше в два раза, так еще и стояли они на холмах. Кроме того, и кавалерия при них.

Капитан продолжал ехать вперед, не зная еще, что же ему теперь делать. Как брать наглеца и упрямца фон Эшбахта, когда солдат у того намного больше? А к нему, разбрызгивая воду из луж, скакал его помощник.

«Вот тебе и пообедал в Эшбахте», — подумал капитан Фильшнер и, стряхнув воду с полей шляпы, сказал подъехавшему офицеру:

— Остановите колонну.

— Шесть знамен, капитан: главный штандарт, штандарт кавалерии и еще четыре. Дьявол, как же так, — начал ротмистр, вглядываясь вперед. — Мы же думали, что у него сто человек!

— Остановите колонну, ротмистр, — повторил капитан, который и сам умел считать флаги. — Остановите колонну и будьте тут. — Он тяжело вздохнул и поехал вперед.

— …Никак не будет их три сотни, — сразу сказал Брюнхвальд, глазом опытного офицера оценив колонну гауптмана Фильшнера.

Они все увидали, как от отряда противника отделился всадник.

— Едва двести восемьдесят, — сказал Волков.

Может, нога, шея и все остальное его и мучили, но глаза бывшего арбалетчика были все еще остры.

— Максимилиан, останетесь при знамени. Фон Клаузевиц и Увалень, едете со мной. Брюнхвальд, вы за старшего.

Волков тронул коня, и тот, умный, осторожно стал спускаться с холма, передними ногами тормозя и оставляя в скользкой глине борозды от копыт.

За ним так же осторожно принялись спускаться фон Клаузевиц и Гроссшвулле. Они ехали навстречу капитану. Тот остановился на краю дороги и стал ждать их у длинной лужи.

— Какая встреча! — Волков из вежливости снял шлем, но так как капитан был в шляпе, подшлемник снимать не стал. — Я вас видел, кажется, на смотре у графа, вы были в свите маршала?

— Да-да, — отвечал ему гауптман не очень вежливо, словно хотел закончить этот пустой разговор побыстрее. — А еще на балу у графа. Меня зовут Фильшнер, я капитан его высочества герцога Ребенрее, да продлит Господь его дни.

— Воистину! — со всей возможной любезностью отвечал кавалер. — А меня — Фолькоф. Это мои владения, добрый капитан… Фильшнер.

— Я знаю, что это ваши владения… — сказал капитан. — И мне кажется, вы знаете, зачем я здесь.

— Может, и знаю, какая разница. Раз уж вы пришли, то я приглашаю вас быть моим гостем. — Волков поклонился капитану, насколько это позволял сделать доспех.

— Гостем? — чуть ли не с удивлением переспросил Фильшнер.

— Гостем, — подтвердил Волков.

— Это так вы встречаете гостей, Эшбахт? — Капитан указал на стройные ряды солдат кавалера. — Четырьмя сотнями людей при добром железе?

— Вообще-то пятью сотнями, одной сотни вы не видите, — соврал кавалер. — А гостей я встречаю так, как они заслуживают. Недавно тут были одни гости… Из-за реки приплывали, не очень-то желанные… Так их капитан, кажется, в реке потонул, говорят, так и не нашли беднягу.

Увалень, дурак, не сдержал смеха, едва не засмеялся в голос, слава богу, хоть фон Клаузевиц ограничился сдержанной улыбкой.

— Никак вы осмелитесь поднять оружие на посланника сеньора своего? — насупился капитан. Ему очень не нравился этот разговор. Он недобрым взглядом смотрел на молодых людей, что сопровождали кавалера и позволяли себе ухмылочки при серьезном деле. И он продолжил: — Неужто дерзнете?

— Никогда не осмелюсь, если посланник этот ко мне в гости пойдет.

— Я не в гости к вам иду, у меня есть приказ арестовать вас и доставить в Вильбург, на суд его высочества. И вы как его верный вассал должны повиноваться его воле. Значит, и мне как носителю его воли.

— Я как его вассал готов повиноваться, но вот в чем препятствие: мои офицеры ему вовсе не вассалы, они злы и своенравны, не хотят, чтобы меня куда-то увозили, когда я воюю с горными безбожниками, — вежливо улыбаясь, объяснял Волков.

— Значит, ваши офицеры не дозволят? — недружелюбно спросил капитан.

Волков тронул коня и знаком попросил Фильшнера отъехать. Тот подумал немного и согласился.

Они отъехали и сблизились, чтобы никто их не мог ни слышать, ни видеть из-за кустов.

— Хватит, Фильшнер, — теперь Волков говорил с капитаном без всякого лукавства и глупой деликатности, — вам меня не взять, а попробуете, так… — он сжал свою великолепную перчатку из отличного железа и показал кулак капитану, — раздавлю ваших людей за час. Половина ваших солдат — дрянь, будь вас даже больше, я бы не испугался. Так вас еще почти в два раза меньше.

— Могли бы и миром поехать, герцог милостив, простил бы вас. А так только сеньора своего злите.

— Куда? Куда мне ехать, если жду горцев со дня на день? Знаете ведь сами: с ними шутки плохи. — Тут кавалер достал из-под одежды небольшой кошелек и высыпал часть его содержимого себе в перчатку, это были золотые гульдены. — Берите, это вам.

— Да вы с ума сошли?! — больше удивился, чем возмутился капитан.

Он даже отстранился от кошелька, словно тот был из нечистот.

— Берите и уезжайте, — настаивал кавалер. — Не затевайте ссору, в которой только и сможете сделать, как людей погубить. Вы же не из тех, что в прихоти своей готовы солдат десятками класть в могилы?

— Но у меня же приказ герцога, — опять отказывался брать золото капитан. — Что я ему скажу?

— Скажите правду: что у меня было пять сотен людей, а у вас всего две, что город хороших людей дать отказался. У вас сто причин есть, — говорил кавалер, буквально запихивая кошелек в руку Фильшнера.

— И что вам это даст? — Капитан так и держал кошелек, не сжимая руки и не пряча золота. Он смотрел на Волкова и не понимал его. — Через месяц или через два герцог пошлет к вам уже полковника с семью сотнями людей.

— Месяц? А еще лучше два! Хорошо бы, если так, хорошо бы два месяца получить отсрочки, — говорил кавалер мечтательно.

— И что же изменится за два месяца? — спросил его капитан. — Думаете, герцог за два месяца забудет про вас? Он не таков, он злопамятен, нипочем не простит отступника или упрямца.

— Нет, не думаю, что простит, но, может, я уже уеду отсюда к тому времени или меня уже убьют. — Кавалер пожал плечами. — В общем, два месяца — для меня это очень много.

— Вы безумец, как вы только уговариваете людей идти за вами, если так спокойно говорите о смерти? Им-то с вами зачем погибать? — не понимал Фильшнер, возвращая золото Волкову.

— Они верят, что я удачлив и что Бог со мной. Говорят, что я — Длань Господня. — Волков не убирал золота, снова протягивал его капитану. — Берите, вам говорю, кто без страха и упрека, тот всегда не при деньгах. А с монетами вам легче будет придумывать, что сказать курфюрсту.

— Вот как? С вами, говорите, Бог? Хорошо, возьму, но знайте, я и без этого вашего золота нашел бы, что сказать герцогу.

Капитан хмурился, стеснялся, даже поглядывал по сторонам, словно делал что-то постыдное. Движения его были неловки, когда он брал и прятал кошелек. И спрятав его, Фильшнер сказал:

— Эшбахт, вы мне нравитесь, говорят, вы храбрец, солдаты вас любят, но, когда в следующий раз я за вами приду, вы уже не взыщите.

Он протянул Волкову руку.

— Вы мне тоже нравитесь, капитан, и в следующий раз, когда придете, делайте, что должно.

Он пожал Фильшнеру руку, это было рукопожатие двух старых солдат, что уважают друг друга.

⠀⠀