Так и думая о Брунхильде, он двинулся на восток. Ехал быстро.

Можно было, конечно, отправиться на юг, через Эшбахт, а уже оттуда к амбарам и переправиться там через реку. Но на кружной путь времени не оставалось. Совсем. Волков прикидывал, что капитан Фильшнер сейчас на подходе к Малену, а может, уже и в городе, и пишет сейчас письмо графу с просьбой собрать ополчение. Поэтому кавалер торопился. Нога заныла еще вчера в дороге, к утру вроде успокоилась, но опять принялась болеть, стоило только выдвинуться в путь, снова выворачивало колено от быстрой скачки. Волков знал, что это только начало. Уже и шея его не так беспокоила, как нога проклятущая, чем дальше ехал, тем сильнее донимала. Но он не останавливался, пока не добрались до реки. Уже к полудню поглаживания и растирания не помогали, да и много ли разомнешь, коли из седла не вылезаешь? Тяжелая бесконечная судорога сводила и корежила ногу, и бог бы с ней, так она еще доставляла боль. Боль эту терпеть получалось, но не целый же день. Когда ближе к вечеру они подъехали к реке, Волков был бледен как полотно, а его лицо блестело от холодного пота, что выступал не от усталости, а от бесконечной и раздражающей ноющей боли в выворачиваемой судорогой ноге.

Брод, который им указали, оказался непроходимым из-за дождей, пришлось проскакать еще три мили вверх по реке, к мосту, и только там они переправились во Фринланд. Там же, рядом с мостом, был и трактир.

Кавалер улыбался, хоть ему и было тяжело. Очень, очень ему не нравилось то, как выглядели молодые господа, что являлись теперь его выездом. И Максимилиан, и Увалень, и городские господа братья Фейлинги, и даже бравый рыцарь фон Клаузевиц вид имели весьма непарадный. Даже фон Клаузевиц казался уставшим, запыленным и хмурым. Трехдневные скачки нелегко, совсем нелегко им всем давались. И ноги они уже стерли, и седалища, и спины болели, и руки. Волков даже про свою боль позабыл, с удовольствием подмечал, что молодые господа, любому из которых он годится в отцы, его, старика, ни в чем не превосходят. Ему через пять лет уже сорок исполнится, но он им не уступал ни в силе, ни в выносливости. Единственный, кто из них еще оставался бодр, так это сын соседа, Карл Гренер. Это от бедности, наверное. Гренеры были бедны, мальчишка рос почти как крестьянин и стал таким же неприхотливым, может, поэтому. А может, пошел в папашу, в вояку. В общем, когда кавалер слезал с лошади, хоть приходилось ему скалить зубы от боли, но вид у него был не самый худший из всех тех, кто заехал в тот вечер в трактир.

Хоть и устал он сильно, но спал плохо, из-за ноги и плохого места для сна. Заказал себе покои над кухней, чтобы не мерзнуть, так еще хуже получилось. Пока тепло было — нога спать не давала, как нога к утру успокоилась, так на кухне что-то жарить стали, не спалось мерзавцам, ни свет ни заря. Весь чад, вся кухонная вонь, вся утренняя ругань у него в покоях была. Особенно донимал злобный повар с визгливым голосом, распекавший поваренка. Кавалер уже подумывал встать да пойти убить урода, но сил не было. Заснул кое-как, а уже вставать скоро.

☩ ☩ ☩

Седой капитан фон Финк вовсе гостям рад не был. Старый вояка смотрел на Волкова как на источник досады и хлопот. Ему и так было хорошо, а тут под вечер в Эвельрате появляется человек, которого капитан и знать не хочет, весь грязный и пропахший конем, да еще злой и невежливый. И начинает чего-то требовать.

Конечно, капитан знал его, кто ж в верховьях Марты не знал этого господина. Уже заявил этот новый фон Эшбахт о себе. Только и разговоров по всей реке, что о нем, о суматошном. То ярмарку ограбит, то побьет кого. Капитан знал его, и еще в первую встречу этот господин ему не понравился. А тут мало того что сам создает на реке суету, раздор и войну, так теперь еще и его в это дело тащит. Нет, не хотел капитан ни сам в кутерьму лезть, ни людей своих давать.

А фон Эшбахт настаивал, перед носом старого капитана бумагой тряс:

— Вот письмо от архиепископа, читайте, капитан, вот оттиск его кольца, вот печать его канцелярии на сургуче, или и печати не верите?

Капитан вздыхал, все это он читал, еще когда этот фон Эшбахт каких-то бродяг вел в свои земли через его края. Все он в этой бумаге помнил, только не хотел лезть в неприятное дело.

— И сколько же вам людей надобно? — нехотя спрашивал фон Финк.

— Да сколько есть, дайте хоть двести человек.

— О! — Фон Финк сделал горестное лицо. — Где же их столько взять? У меня столько по всем гарнизонам не наберется.

— Архиепископ говорил мне, что у вас три сотни людей, не считая арбалетчиков, — врал Волков. — А вы уверяете, будто и двух сотен нет.

— Да когда же такое было? Не было такого никогда, — искренне удивлялся капитан. — Слыханное ли дело, триста человек! Да еще арбалетчики. Нет у меня столько людей, а те, что есть, все по гарнизонам стоят, по всему Фринланду, их собирать — так неделя понадобится.

— Так собирайте тех, что рядом, хоть пару сотен людей.

— Да и то у меня не получится: ни телег сейчас для обоза нет, ни лошадей.

— Я напишу архиепископу, что помощи от вас в нужный момент не дождался.

— Да уже пишите, что же делать, видно, пора мне на покой, — смиренно отвечал старый капитан.

Оставался последний способ убедить капитана. Волков еле сдержался, чтобы не дать ему в морду, но выдохнул и сказал:

— Двадцать талеров вам, по десять вашим офицерам, по пять сержантам, и всем людям, что пойдут, по талеру. И все только за то, чтобы постоять да покрасоваться. Вам и меча обнажать не придется.

По пять монет сержантам — это было очень щедро, но по-другому тут, видно, никак не получалось. Мало того, кавалер говорил это громко, так как в приемной капитана сидели два сержанта, они должны были слышать то, что предлагал Волков. И офицер, сидевший тут же, тоже не пропустил мимо ушей речи про десять талеров.

Двести пятьдесят монет могли сыграть свою роль. Да, столько серебра у него не имелось, и кавалеру пришлось бы уже залезать в свое золото, чтобы расплатиться, но по-другому с этим капитаном никак не получалось и своего сеньора архиепископа он, кажется, не очень боялся. Денег было очень жалко, но люди требовались позарез.

Тут офицер, сидевший у стены и молчавший до сих пор, встал, подошел к капитану и сказал тому что-то на ухо. Капитан сначала поморщился, потом махнул на офицера рукой и поинтересовался:

— Так с кем вы затеяли кутерьму, не с горцами ли?

— Нет, придет человек от герцога меня брать, вы просто постоите рядом под моими флагами, и все.

— И все? — переспросил фон Финк.

— И все! — ответил ему Волков.

И тут вместо капитана сказал его офицер:

— Триста пятьдесят монет, и двести солдат и тридцать арбалетчиков будут у вас под вашими знаменами. И мы готовы будем даже подраться за вас немного, если речь идет не о горцах, конечно.

— Триста пятьдесят? — переспросил кавалер задумчиво. Эти мерзавцы его просто грабили. Но делать было нечего. — Ладно, но я хочу, чтобы уже завтра утром ваши люди вышли из Эвельрата.

— Нет, — сказал офицер, — выйдем в полдень, быстрее не собраться. Но уже к утру будем в Лейденице, а к обеду окажемся на вашей стороне реки, у ваших амбаров.

— Хорошо, — согласился кавалер.

— Да, но мы хотели бы половину получить вперед, — продолжал офицер, и капитан, слыша его требование, согласно кивал.

— Хорошо. — Кавалер полез в кошель.

Удачно вышло, что помимо серебра, что он забрал у брата Семиона, Волков прихватил еще и своего золота, иначе ему бы не хватило.

☩ ☩ ☩

Соврал этот офицер, немного, но соврал: к обеду не вышли солдаты из Эвельрата, а только стали собираться у западных его ворот. И то не в полном составе, всего лишь сто семьдесят семь человек. Волков ждать не мог больше, офицера оставил дожидаться остальных, а сам с капитаном фон Финком и с теми, что собрались, двинулся на запад, к Лейденицу, к переправе. Солдаты были не очень, даже похуже, чем у Бертье и Рене, и уж совсем не чета людям Брюнхвальда, но приходилось с этим мириться. Доспех у них был так себе, оружие так себе, к тому же ленивые: как ни понукал их капитан, плелись они шагом неторопливым, словно не боялись совсем своего командира. И, конечно же, до ночи к Лейденицу не попали. А дошли туда только к обеду следующего дня. Волкову опять пришлось платить: он уже оплатил всем солдатам обед и ужин, так еще за переправу людей лодочники взяли с него шесть талеров! Чертова война, никаких денег на нее не хватит. К вечеру этого же дня они пришли в Эшбахт, где уже ждали Брюнхвальд, Рене, Бертье и сержант стрелков, Вильгельм из Ланна. Все были при людях. Лагерь, который пришлось разбить на холмах, что лежали восточнее Эшбахта, получился весьма внушительным. В этот же вечер Волков позвал к себе Карла Гренера и Увальня, у этих двоих еще были силы, сказал им:

— Господа, вы оказались выносливее иных, еще и места вокруг хорошо знаете, поэтому вас пошлю. Поедете на север, в сторону Малена, туда, где кончается моя земля и начинаются холмы. Надобно мне знать, что из Малена ко мне вышел отряд. Как увидите его у моих границ, так скачите ко мне. Лошадей возьмите новых, ваши уже ноги едва переставляют, припасов соберите на два дня, более не потребуется, думаю. Езжайте немедля.

Хоть и устали оба молодых человека, но от задания никто не отказывался, даже и не попросили ничего, сказали:

— Выполним.

И ушли. Только после этого кавалер поехал домой, в новый дом. С коня едва слезть смог, Максимилиан помогал, как всегда. На ногу не ступить было. Приходилось останавливаться, от боли зубы стискивал и сопел носом, чтобы дух перевести. Так и шел к дому, поддерживаемый Максимилианом. Было уже поздно, дворня вся спала уже, жена не вышла его встречать, лишь Мария хлопотала у очага, стряпая ему ужин, да госпожа Ланге помогала девушке покормить господина. Волков с трудом, опираясь на Максимилиана и госпожу Ланге, дошел до кресла, что во главе стола стояло. И ничего, он помощью женщины не брезговал, не до того ему было. Украдкой, когда Мария не видела, она обняла Волкова и, как уже делала, поцеловала его в висок и в небритую щеку. Провела рукой по волосам его. И, кажется, все равно ей было, что на нем слой дорожной грязи толщиной в ноготь и что дурной запах от него, резкий запах нестираной одежды, запах его пота и коня. Все равно целовала она его. И не по просьбе, не по велению, а по желанию своему.

Он ел, а Бригитт сидела рядом, подливала вино и смотрела на господина, хоть и знала, что он этого не любит.

От еды, а скорее всего от вина, усталость на мгновение ушла, и ногу больше не крутило, видно, от покоя. Кавалер поймал госпожу Ланге за руку, оглянулся, не видит ли Мария — та возилась у бадьи с посудой, не смотрела на них. Он потянул девушку к себе, она послушно встала рядом, а Волков обнял ее за талию, потом и к заду руку опустил. Бригитт покраснела, как умеют краснеть только рыжие (и шеей, и ушами, и лицом), улыбалась виновато да поглядывала в сторону кухарки. А он нагнулся, зацепил подол ее платья и стал его задирать вверх, ведя туда же и руку, и, как поднял руку выше ее колен, в том месте, где кончались ее чулки, так она встрепенулась, как будто вспомнила что. Руку его оттолкнула, подол одернула и, расправив юбки, сказала негромко:

— У супруги вашей сейчас дни для зачатия лучшие, к ней ступайте.

— Да к дьяволу ее, даже не вышла встретить мужа, спит пусть, — отмахнулся он и снова попытался схватить за юбки.

Но Бригитт не далась, стала вдруг строга с ним:

— Нет, все только и говорят, что наследника у вас нет, что наследник нужен, так идите и делайте его.

— И кто же это говорит? — поинтересовался Волков.

— Все! И офицеры ваши первые так говорят. Идите к жене, а как у нее лучшие дни пройдут, так ко мне будете ходить. Я подожду вас.

При этом госпожа Ланге сама, не брезгуя черной работой, стала убирать со стола посуду за ним, демонстрируя этим, что разговор закончен.

Она была права, конечно. Кавалер поймал ее руку, милую, тонкую руку в редких светлых веснушках, и поцеловал ее. А Бригитт потом руку отняла и понесла посуду к Марии. Он же поднялся и, тяжко хромая, пошел по лестнице наверх, в опочивальню. Комната была не заперта. На тумбе у стены тонкой желтой ниточкой горел ночник. Волков подошел к кровати и стал глядеть на жену. Только голова видна из перин. Нет, не Брунхильда и не Бригитт: курносая, щечки пухлые, волосы сальные из-под чепца торчат, рот открыт, храпит еще. Нет, не Бригитт и не Брунхильда. Но поместью требуется наследник. Кавалер сел на свою половину кровати, стиснув зубы, стянул сапог с больной ноги, отдышался, затем взялся за второй, снял шоссы, панталоны и, кинув все это на пол, полез к жене под перину. Только он прикоснулся к ней, едва взял ее за грудь, так она проснулась и сразу стала недовольна. Сразу голос у нее звучал обиженно:

— Да что же вы будите опять меня!

— Потому что вы мне жена, а я только что приехал, вот и бужу я вас, — отвечал он, стараясь задрать ей ночную рубаху, — и не будь у меня нужды, так я бы вас и не будил.

А она, придерживая свою ночную рубаху и крепко сдвигая ноги, отвечала ему раздраженно:

— Господи, да когда же вы меня оставите в покое?

— Извольте исполнять свой долг, — зло сказал кавалер.

— Оставьте же меня, от вас смердит конюшней, словно с конем лежу в кровати, — хныкала Элеонора Августа.

Она стала сопротивляться ему, вырываться, словно он был ей не муж, а чужой мужчина.

Волков устал, не мыться же ему идти сейчас, сил у него больше не осталось. Он оторвался от жены и лег на спину. Значит, конем он смердит? Ну а чем еще должен пахнуть рыцарь, как не конем и кровью? Вы, госпожа Эшбахта, не за царедворца выходили замуж. Уж не помадами муж ваш пахнуть может!

Да и черт с ней, с этой дурой. Пусть спит. Завтра он помоется, и пусть она хоть что-нибудь попробует ему возразить на его законные требования.

Он закрыл глаза и сразу уснул. Первый раз за последние четыре ночи по-настоящему крепко.

⠀⠀