Вернулась она домой довольная. А внизу уже ждали ящики с посудой аптекарской. Игнатий топором вскрывал их, а там сено пахучее. А в нем… Ах, что же это за радость была — брать из соломы и смотреть все эти чудные вещи: колбы, весы, реторты, пробирки, чашки для смешивания, маленькие горелки и маленькие печи, пестики и чаши для размельчения. Она все названия знала по книгам, все знала о посуде этой. Весы! Какая прелесть! Наверное, другие девы так шелку радовались, как Агнес этим весам. Да, теперь она будет варить зелья не на глаз, а как в книгах писано, взвешивая и считая пропорции. Теперь она еще лучше зелье сварит, с такой-то посудой.

Игнатий и Ута стали все наверх носить, в ту комнату, в которой раньше Агнес с Брунхильдой жили. Эх, опять траты: пришлось столы и тумбы заказать столяру. На то остатки дня потратила. Ну, не на полу же такую прекрасную посуду держать. Так Агнес увлеклась этим, настолько сильно, что про ужин ей Ута два раза напоминала.

Поев, девушка пошла спать, едва ноги переставляя от усталости. А Ута ее раздевала, Агнес подавала ей ноги, чтобы служанка стягивала чулки. И была такая сонная, что глаза сами закрывались, но тут на кровати увидала девушка книгу, от которой неделями оторваться не могла, да, это была ее любимая книга Корнелиуса Крона «Метаморфозы». Агнес и забыла про нее! Она сегодня даже не стояла нагая у зеркала, не упражнялась в искусстве изменения себя! Вот как увлекла ее посуда. Ну, а сейчас у нее просто не было ни на что сил, девица завалилась в перины, Ута накрыла ее. Потом, потом она займется изменениями себя, завтра.

Ох, как нелегко молодой девице жить. Ни на что не хватает времени. И денег…

Обычно, когда ложилась спать, Агнес думала о господине, о том случае в Хоккенхайме, когда ей удалось лечь с ним в постель. Иногда думала о красавчике Максимилиане, но в этот раз о них она вспомнить не успела, в голове мелькнуло лишь про время, которого не хватает, и про деньги… И все…

Утром, едва молочница принесла молоко, Агнес уже на ногах была. Не ждала, пока Ута принесет воду мыться, не завтракала, волос не прибирала, скинула нижнюю рубаху и встала к зеркалу. У нее уже много лучше все выходило, а главное — она поняла, как меняться так, чтобы не пыжиться и не дуться от усилий. Особенно хорошо у нее стало получаться изменять волосы.

Волосы выходили на удивление хорошо. Ей всегда хотелось волос темных, так вот они и были темны. Прямые, но не черные, они сделались цвета молодого гнедого коня, их было много. Так много, что в руку все не взять. И лицо к ним она делала красивое, чтобы щеки и губы пухлые, а глаза синие. И главное — чтобы лоб был не слишком выпуклый, не такой, как у нее на самом деле. А с остальным телом еще проще, она уже научилась делать себя высокой, не такой, конечно, дылдой, как Брунхильда, к чему такой быть, только в глаза бросаться, но на полголовы она себя «вырастила». И бедра делала красивые, грудь такую, что самой было приятно в руки взять и приподнять, подержать. И плечи широкие, чтобы ключицы из них не торчали. Такие, какие, по ее понятию, мужчины бы целовать хотели. На все она смотрела, за всем следила, не упускала мелочей. И зад делала, и волосы под мышками — они ей тоже нравились, а особенно любила волосы на лобке себе делать. То, что росло у нее внизу живота, так и волосами назвать можно было разве что с усмешкой. Не волосы — волосинки, каждая сама по себе: редкие да серые. Мужской взгляд и не остановится, задери она подол. Там она себе сделала волосы черные, такие, что чернее не бывает, густые и кучерявые. Стояла и рассматривала свой живот в зеркале, и все ей нравилось. Красавица, да и только. Придраться не к чему.

И Ута, хоть и дура, госпоже подтверждала, смотрела на нее удивленно и всякий раз охала и ахала, а один раз так и высказалась:

— Господи, вот бы мне так!

Агнес восприняла это за настоящую похвалу, а после, днем, даже дала служанке монету, чтобы Ута купила себе чего-нибудь.

Вот только держать себя все время в новом виде было делом нелегким. Первые разы так больше десяти минут не могла, потом надо было полежать, отдышаться — так сильно начинало болеть все, словно от работы тяжелейшей. И суставы болели, и спина, и мышцы, а по лицу скользили гримасы судорог. Но с каждым днем Агнес все дольше могла держать себя в новом виде. Все легче она «входила» в него. Девушка стала ходить по дому голая, таская с собой небольшое зеркало, все время осматривая себя со всех возможных сторон. Уты и Зельды она уже не стеснялась, да и Игнатия тоже, пусть смотрит, если хочет, ей это даже нравилось. Но кучер на нее не смотрел, словно опасался чего, сразу уходил в людскую или в конюшню, едва она выходила вниз голая.

А бабы ее новым видом не переставали восхищаться. И толстая Ута, и кривобокая Зельда о теле настоящей Агнес мечтать не могли, а уж о новом теле красавицы Агнес и подавно. Девушка даже подумывала о том, что они из зависти могут и донести на нее, но гнала эти мысли. Нет, это вряд ли, будут завидовать молча. Так и ела она за столом голая и завтрак, и обед, и ужин. Привыкала к виду новому. Училась держать его как можно дольше без отдыха.

Этим утром Агнес сразу взялась за дело. Встала у зеркала и смотрела то с одного бока, то с другого, как темнеют прямо на глазах ее волосы, как из жидких серых становятся густыми темно-каштановыми. Как словно соком наливаются ее груди и бедра, темнеет от волос лобок, как она растет потихонечку, но заметно для глаза. Все было хорошо, все делалось быстро. Одно плохо — не могла она остановиться в успехе своем, все казалось девушке, что можно еще немного улучшить что-то, то в животе, то в лице, то еще где. Все еще искала она в себе несовершенства. Не будь такого у нее желания менять хорошее на лучшее, дело пошло бы еще быстрее.

Ну, справилась она с новым видом, на этот раз чуть поправив свои глаза. Больно близко сидели они к носу. Тут Ута принесла воду, стала помогать мыться, а потом расчесывала волосы. Рассказывала:

— Зельда пироги с зайчатиной и яйцами жирные делает, как вы любите. Уж, наверное, готовы будут сейчас. Игнатий к коновалу пошел, у одной лошади брюхо раздулось. Ах, забыла сразу сказать, поутру приходил от хозяина человек, хотел просить деньгу за этот месяц. Приперся на заре, не спится ему, подлецу. Требовал вас будить, да Игнатий на него шикнул, он ушел, обещал, что позже придет.

По дому и вправду полз запах печи, топленого молока и пирогов.

Утро могло бы получиться прекрасным, не расскажи служанка, что приходил мерзавец за деньгами.

Агнес вздохнула, отвела руку Уты с гребнем от своих волос. Стала смотреть в зеркало. Хорошо, конечно, но какой смысл в такой красоте, если у тебя нет денег. Без денег и в красоте нет радости. Да, ей нужны были деньги. И не каких-то сто талеров, что удалось заработать, обворовывая купчишек по округе, а настоящие деньги. Большие деньги. Такие, что в сундуках хранят. Агнес подумала, что надоело ей за дом платить, и решила, что неплохо бы дом этот выкупить. Он уже ей как родной стал. По сути, это был первый дом в ее жизни, о котором она думала как о доме.

— Ступай, поторопи Зельду с завтраком, — сказала Агнес, все еще рассматривая себя в зеркале. — Пока есть буду, платье готовь и сама готовься, дел у меня сегодня будет много.

Как ни жалко, но с удивительной посудой, что привезли вчера, у нее сегодня времени позаниматься, наверное, не будет.

Девушка чуть посидела, а потом спустилась на первый этаж и сказала кухарке, не поздоровавшись:

— Зелье варить хочу, а корня мандрагоры у меня нет больше.

Горбунья сразу замерла, уставилась на красивую голую хозяйку, что прошла мимо нее к своему месту за столом. Зельде совсем не хотелось искать корень. Работа такая была мало того что противная — кому охота под висельниками протекшими копаться, это все равно что руки в чрево гниющего трупа запускать, — так еще и запретная. Донесет кто — и за такое сразу потащат в стражу, а стражники, недолго думая, отправят к попам. А уж с ними не забалуешь. Зельда к тому же чувствовала, что помимо всего дело это богомерзкое. Почти колдовство, почти смертный грех, а она все-таки еще боялась Бога.

— Что? — взглянула на нее Агнес. — Чего смотришь?

— Нет, госпожа, ничего, — не осмелилась возражать Зельда.

— Возьмешь Игнатия, карету и поедешь как госпожа, висельников поищешь, я тебе скажу, что мне еще надобно для зелья будет, так найдешь мне все. И не смотри так, я и для тебя зелье варить буду.

Зельда только поклонилась, хотя лицо ее было, кажется, недовольно.

— Любишь ведь, когда я тебя зельем этим мажу, когда Игнатий тебя берет.

Кухарка опять не ответила, а Агнес это разозлило.

— Думаешь, не знаю я, как ты по ночам в трактиры самые поганые ходишь и там с мужиками грязными прямо на полу, под столами в лужах валяешься? Знаю все. И знаю, почему мужики тебя такую горбатую берут. Это из-за зелья моего только. Из-за зелья! Значит, пользоваться зельем любишь, а как делать зелье, так у тебя в носу от праведности свербит?

— Я все сделаю, госпожа, — ответила наконец кухарка, понимая, что лучше госпожу не злить. — Сыщу корень.

— Два найди! — коротко бросила Агнес. — И подавай еду уже, некогда мне. Ута! Одежду неси.

Пока Зельда быстро собирала на стол, а Ута бегом носила одежду и обувь из верхних покоев, девушка медленно меняла свой красивый облик на вид первозданный. Служанки косились на нее и дивились молча и со страхом, видя, как буквально «сдувается» ее красота и как она превращается в себя настоящую. Из яркой красавицы в блеклую девицу шестнадцати лет.

Пока одевалась, прибежал мальчишка посыльный. Принес короткое письмо от книготорговца: «Товар, что вам так надобен, доставлен, ждет вас».

Сердце ее заколотилось так, что не у каждой девы колотится пред свадьбой. «Товар» — это то, чего она жаждала больше, чем своего господина. Был бы выбор перед ней: замуж идти за него или этот предмет вожделенный получить во владение свое, — так еще бы думала. Да нет, не думала бы, выбрала бы этот «товар». С ним она окажется так сильна, что любого мужа себе сама выберет.

Да и кто бы устоял перед ней, кто бы не возжелал ее с ее-то новым видом, с внешностью красавицы редкой, с ее головокружительными зельями, что даже таких стариков, как Отто Лейбус, взволновать могут, с ее знанием и провидением, которые даст стекло. Нет такого мужа на свете, кто не покорится ей.

Она встала, не доев, крикнула Уте:

— Корова, одевай меня, идем в поганый дом. А ты, горбунья, как конюх придет, немедля отправляйся искать мне мандрагору и все, что сказала я тебе.

⛧ ⛧ ⛧

Дожди в городе всем в радость: только льющие с неба потоки воды могут хоть ненадолго вымыть из улиц городских смрад, нечистоты и мусор. Даже если это не очень теплые дожди октября. Лишь бы посильнее были. Чтобы поток смыл все в канавы и ручьи, а уж оттуда гнал всю грязь из города прочь, за городские стены.

Только Агнес дождю рада не была, платье надела она, и все — ни плаща, ни накидки при ней не было. Промокли со служанкой до нижних юбок. Спрятаться негде было, когда ливень холодный нагрянул. Платье сразу стало тяжелым невыносимо. И дорогие туфли с шелковыми чулками вымочил поток, что нес всякую грязь в соседнюю канаву. Шла Агнес к дому книготорговца Уддо Люббеля злая, подрагивала на свежем ветерке. А вот Уте все нипочем, у коровы толстомясой от плеч и спины только пар шел, так она горяча была. Даже лужи не перепрыгивала, шлепала по ним своими огромными ножищами.

Но все раздражение, вся злость на непогоду и служанку тут же улетали от девушки, как только думала она о том, что у книготорговца стекло есть. Да какой там дождь, она бы за таким сокровищем и в метель самую яростную пошла в одном платье.

Мерзкий Уддо Люббель отворил им дверь, даже стучать не пришлось. Кланялся:

— Доброго дня вам, госпожа, доброго дня.

Он держал в руке самую тусклую лампу, что только может быть. Не хотел, чтобы Агнес видела, как он по ее велению уборку сделал на первом своем этаже. Дурак все хитрил с ней, а она очень, очень этого не любила. Ей свет не надобен был, чтобы видеть. Ей достаточно сосчитать до пяти, чтобы глаза к темноте привыкли. И видела она в темноте лучше иных кошек. А к тому же нос, нос у нее все чувствовал, все запахи различал. Как вошла девушка в дом, так поняла: порядок торговец навел, хлам и мертвечину убрал, кто-то ему тут даже помыл все. Хоть плохо, но помыл.

Она постояла пару мгновений, принюхалась и сказала:

— Чтобы впредь так же было, только купи чеснока или лаванды, чтобы запах мерзкий совсем ушел.

— Как пожелаете, госпожа, — снова кланялся Уддо Люббель.

— Пошли уже. — Девушке не терпелось скорее увидеть стекло.

— Конечно, госпожа, конечно! — Книготорговец пошел вперед, освещая путь только Уте.

Они поднялись к нему в верхние комнаты, он стал распахивать ставни на окнах, чтобы легче было госпоже рассмотреть удивительную вещь.

— Да покажи ты мне его! — прикрикнула Агнес, не в силах больше ждать.

— Да-да, госпожа, конечно. — Книготорговец кинулся к столу и из-под него достал короб небольшой. Стал раскрывать его. — Тут он, только-только привезли. Как привезли, я сразу за вами послал.

— Этот шар стеклодув Шварц сделал? — спросила Агнес, заглядывая ему под руку.

— Нет, госпожа, Шварц еще не ответил, это умный жид Вешель мне прислал, он большой мастер, у него нет половины лица и головы, а все живет, не помирает, говорят, он большой колдун и знахарь. А как иначе без половины головы прожить.

Книготорговец наконец раскрыл коробку и достал оттуда рогожу. Ту рогожу стал разворачивать, что-то приговаривая, да девица его не слушала, она глаз от рогожи не отрывала. И вот из нее на свет появился шар. Ах, небеса, что это была за красота! Шар оказался не так велик, как тот, что рыцарь хранил у себя в сундуке. Он был чуть поменьше, с голову трехлетнего ребенка, и при этом удивительного цвета. Казалось, что он так чист, что чище самой чистой воды. Но на удивление белым стекло не было, отливало оно нежно-голубым. Чистым голубым. Дивным голубым. Трясущимися руками Агнес забрала стекло из грязных рук книготорговца, уж больно не шла такая светлая голубизна к желтым его ногтям с каймой из черной грязи. Взяла и сначала к груди его прижала, гладила, словно живого. А затем, не думая ни об Уте, что стояла в дверях, ни о Люббеле, что таращился на нее, стала в стекло смотреть, стараясь, как обычно, заглянуть внутрь, нырнуть в него. Смотрела, слегка улыбаясь, смотрела… И улыбка стала с ее лица сползать. И взгляд она от стекла оторвала, подняла глаза на книготорговца. А в них вдруг злоба, и такая, что Люббель губы свои обветренные облизнул и дышать перестал. Шар скатился с руки девушки и гулко стукнулся об пол. Замер на месте.

— Говоришь, умный жид его тебе прислал? — спросила она таким голосом, что у торговца спина похолодела.

— Я… Я клянусь, госпожа, — заблеял он, — у меня и письмо от него есть, я сейчас найду, покажу вам.

Он кинулся к столу, стал рыться в бумагах и выхватил одну из них, принялся махать ею, как флагом:

— Вот же, читайте, госпожа, читайте.

Она читать не стала, даже в руки не взяла бумагу, и так знала, что книготорговец не врет, не его это ложь, не его придумка, иначе она бы его уже убила. Девушка лишь сказала ему, отчетливо выговаривая каждую букву:

— Шар пуст: стекляшка глупая. Из меня твой умный жид дуру хотел сделать. Сколько денег за него просил?

— Десять гульденов желал, — лепетал Люббель. — Тут, в письме, все писано. Вот, читайте.

— Этот шар ему отошли обратно, скажи, чтобы настоящий прислал, иначе… — Она помолчала и продолжила, смакуя: — Иначе я ему весточку пошлю, да такую, что с последней половины его головы кожа оползет.

Она не врала. Хоть казалось, что не будь у нее шара, так и не найдет она хитрого жида, не сможет без стекла ему проклятие послать, но у Агнес уже была мысль, как наказать мошенника.

— Слышишь, Люббель, напиши, что я от него настоящее стекло жду, иначе пожалеет он, — сказала она, повернулась и пошла прочь из этого вонючего дома.

⠀⠀