В доме множество людей, стук молотков, скрежет пил.

Тут не до приема гостей. Для приема графа кавалер велел поставить свой знаменитый шатер: пусть граф знает, каков Ярослав Волков и у кого шатры отнимал. Под навес шатра поставили большой стол. Женщины с утра занимались готовкой. Все, кроме Брунхильды. Та села за стол под навес и у зеркала занималась собой. Только и бегала в шатер платья менять. Готовилась. Волков за ней наблюдал украдкой. Да, видно, она и впрямь ждала графа.

А графа все не было. Утро прошло, а его все нет.

— А точно он сказал тебе, что сегодня будет? — поинтересовался Волков у красавицы.

Лучше бы не спрашивал. Ее чуть не вывернуло, аж пятнами пошла от злости.

— Езжайте да сами спросите! — зашипела Брунхильда сквозь зубы.

Уже и обед готов, а графа нет. Думали садиться за стол обедать, как прискакал мальчишка с северной дороги и закричал:

— Граф едет!

Люди из деревни и солдаты, что были тут, выходили к дороге смотреть графа, да разве его разглядишь?! Граф уже немолодой, он в карете передвигается. Карета подкатила к самому шатру, форейторы открыли дверь, откинули ступеньку. Разминая ноги, наружу вышел граф. Волков и все остальные низко ему кланялись. А граф сразу подошел к кавалеру, взял за плечи, обнял, жал руку и улыбался.

Кавалер пригласил его к столу.

— А где же несравненная Брунхильда? — поинтересовался граф, усаживаясь на почетное место. Волков ему даже свое кресло уступил.

— Тут, в шатре. Максимилиан, пригласите госпожу.

Максимилиан едва начал говорить, что гости прибыли и ждут госпожу, как из шатра раздался такой крик, что и Волков, и граф его прекрасно расслышали:

— Подождут! Как надобно будет, так и выйду.

— Не в духе? — с улыбкой поинтересовался граф.

— Второй день платья мерит, вчера в городе была, купила что-то, и, кажется, опять все не то, — развел руками Волков.

И господа понимающе засмеялись.

Но граф смеялся не очень живо, находился он в волнении, то было заметно. И, видя такое волнение, Волков и вправду стал думать, что Брунхильда права насчет намерений графа.

Они сидели под навесом, на легком ветерке. Мария принесла стаканы с вином, тарелки с сыром и ветчиной, с привезенными вчера из города фруктами. Поначалу разговор шел о пустяках: о погоде, о скорой жатве и видах на урожай.

Кавалер начал было хвастать, что рожь и овес у него уродились, но граф слушал его вполуха, а к угощению даже не прикасался. Только вино пил, да и то пару глотков от волнения.

И тогда Волков спросил его напрямую:

— Господин граф, вижу, что-то гнетет вас.

— Да, да, — кивнул граф, словно собираясь с духом. — Да, для того и приехал. Хотел людей послать, но подумал, что лучше сам вам все скажу.

— Так уж говорите, чего вы стесняетесь. Если то в моих силах, так помогу вам. — Волков, кажется, и сам начинал волноваться.

— Приехал я говорить по делу щепетильному. — Гость замолчал, вздохнул и продолжил: — Приехал говорить о сестре вашей.

«Решился все-таки, старый хрыч, — подумал кавалер с неприязнью. — Значит, права была Брунхильда. Головой дурак тронулся на старости лет».

— Все мысли в последнее время только о ней, о вашей сестре. Спать ложусь и о ней грежу, — продолжал фон Мален. Волков молчал, слушал этого немолодого человека. — Вы как мужчина должны меня понять, я словно в молодость вернулся. Мне она ночами снится, и знаете, я стал снова чувствовать в себе силу.

— Я рад, граф, — слегка настороженно произнес кавалер, — что Брунхильда пробудила в вас юношу.

— Да-да, точно. Я словно помолодел. — Он помолчал. — Помолодел. Вот и… хотел поговорить с вами.

— Я слушаю, граф.

— Думаю, что вы бы осчастливили меня, если бы соблаговолили отдать сестру вашу, девицу Брунхильду Фолькоф, за меня замуж.

«Черт старый! — Волкову граф вдруг стал противен. — Приехал забрать у меня мою женщину. А не размозжить ли тебе твою дурную башку?»

— Если бы вы согласились, то сделали бы меня счастливейшим из людей, — продолжал граф с поспешностью юноши. Он словно уговаривал Волкова, торопился сказать ему все, прежде чем кавалер откажет. А Волков молчал. — И найдете во мне преданнейшего друга и родственника.

Кавалер прикидывал все «за» и «против». Да, о лучшем союзнике, чем граф, и мечтать не приходилось, но отдавать за него Брунхильду… Было жалко. Очень жалко. Кавалер вдруг понял, что за последнее время она стала ему очень дорога. Из всех людей, что окружали его, больше всего он дорожил именно этой распутной, хитрой и взбалмошной женщиной. Она была ему дорога едва ли не больше золота, что хранилось в его сундуке.

И тут же его кольнула неприятная и абсолютно новая для него мысль: может, Брунхильде будет и лучше стать женой графа. Для девушки, родившейся в вонючей харчевне, это будет доля неслыханная, судьба сказочная. Но пока Волков еще не был готов решиться на такое и дать согласие. Не мог он так просто отпустить свою ненаглядную женщину. Он еще подумал о том, что она, роскошная, ляжет на кровать к этому старому дураку, у которого уже половины зубов нет. И ляжет на перины, как привыкла ложиться летом в жару, без всякой одежды. А старик будет гладить ее по заду, как Волков гладит. Да прикасаться к ее лону, трогать волосы внизу ее живота.

«Размозжить бы тебе башку, старый дурак, — подумал Волков, глядя на графа, — взять бы клевец да дать с размаха тебе по макушке, чтобы железо утонуло в твоей глупой черепушке».

Но так он только думал, говорил же графу совсем другое:

— Друг мой, может, вы и удивитесь, но после бала у вас многие достойные господа графства стали считать мою сестру, Брунхильду Фолькоф, достойной для себя партией.

— Ни секунды в том не сомневаюсь, — заверил его фон Мален. — Иначе и быть не могло. На балу не нашлось девы прекраснее вашей сестры.

— А вы, как я понимаю, уже были женаты? — продолжал Волков.

— Дважды, друг мой, дважды.

— И дети ваши все ваше имущество унаследуют.

— Уже, друг мой, все поделено.

— А что же будет с моей сестрой и, если даст Бог, с ее детьми, когда Господь призовет вас? Молодой граф просто выгонит ее из замка. Куда она пойдет с детьми?

— Это абсолютно справедливый вопрос, — признал граф.

— Поэтому иные соискатели руки моей сестры более предпочтительны для нас. Пусть и не так знатны они, как вы, имя их не так знаменито, но в их владениях сестра моя будет первой дамой и госпожой, дети ее станут первыми наследниками тех владений, ей не придется нищенствовать после смерти мужа.

— Это абсолютно справедливое замечание, — опять согласился фон Мален. Это было странно слышать, но граф соглашался. И продолжал: — А если я решу этот противоречие, и противоречие сие будет разрешено к удовольствию вашей фамилии, тогда я могу рассчитывать на благосклонность вашу, как ее опекуна?

— Возможно, — сказал Волков. — Думаю, что в случае гарантий вы будете первым претендентом на руку моей сестры.

— Большего от вас я услышать и не хотел. — Граф вздохнул. — Как хорошо это будет, когда я возьму замуж вашу сестру, а вы возьмете замуж мою дочь.

— Узы наши станут неразрывны, — кивнул Волков, улыбаясь, а сам подумал, что обмен этот совсем не равноценен. Сравнивать Брунхильду и Элеонору Августу было смешно.

Поэтому он хотел знать, что предложит его Брунхильде граф.

И фон Мален, словно слыша его мысли, сказал:

— Не хочу тянуть, завтра же пришлю к вам людей с моим предложением, уверен, что вам непросто будет его отклонить.

— Очень на то надеюсь, — проговорил Волков, вставая. — Пойду потороплю сестру.

Он вошел в шатер и увидел ее. Красавица стояла посреди шатра, свет падал на нее через откинутый в крыше полог. Кажется, никогда она не выглядела прекрасней. Высока, талия узка, и широки бедра. Длинноногая дева с красивыми плечами и тяжелой грудью. Была она в темно-синем платье из бархата, что хорошо лежал по фигуре, к синему бархату хорошо смотрелись белые кружева. Венчал наряд небольшой и простой головной убор незамужней девушки с белоснежным легким газом, что падал на прекрасные волосы цвета спелой пшеницы. И ко всему этому имела она лицо надменного и недоброго ангела.

Глядела Брунхильда на Волкова так нехорошо, что невольно смутился он на мгновение. Но тут же взял себя в руки и, подойдя к ней, попытался поцеловать в губы. А она лицо отвернула с таким видом, будто к ней целоваться прокаженный лез. И спросила хоть и не громко, но с презрением:

— Что? Отдаете меня?

— Пока нет, — сказал он, схватил ее и потянулся целовать.

Но она губ так и не дала. И лицо убирала, Волков лишь смог ее в шею поцеловать.

— Пока нет? Торгуетесь еще, значит? — продолжала девушка, говоря это с презрением. — Торговаться вы мастер, любого купчишку переплюнете.

— Молчи, глупая! — Волков не выпускал ее из рук, смотрел на нее и удивлялся красоте ее. — Не для себя это делаю.

— А для кого же? — зло спрашивала красавица, пытаясь вырываться из его рук.

— Да стань ты спокойно, — велел он строго и выпустил ее.

Она послушно встала и спросила:

— Значит, отдадите меня за графа?

— Пока не отдаю. — Он достал заветный флакон с зельем Агнес, вытряс каплю на палец и размазал по горлу красавицы, после этого сказал строго: — Сядешь подле графа. — Она глянула на него с ненавистью. — И будешь мила, — так же строго говорил он.

Сказал, взял за руку и поволок из шатра.

Граф как увидал Брунхильду, так вскочил и кланялся низко ей, как, наверное, только герцогу да епископу кланялся.

— Ах, госпожа моего сердца. Вы солнце затмеваете!

Брунхильда кланяться ему вовсе не стала, улыбнулась, но не так, чтобы совсем тепло, скорее сдержанно:

— Рада видеть вас, господин граф.

— Господь свидетель, для меня не было радости большей, чем вас видеть, моя госпожа! — рассыпался в любезностях граф. Он повернулся к своему человеку, что стоял невдалеке, и сделал знак. Тот торопливо приблизился и что-то передал графу. И граф сказал с поклоном, обращаясь к Брунхильде: — Проявите милость, примите сию безделицу.

Брунхильда глянула на то, что было у графа в руке, а потом с детской растерянностью посмотрела на Волкова, как будто искала совета. И проговорила:

— Видно, то вещь дорогая, невозможно мне принять ее.

Волков аж чуть не подпрыгнул от радости. Он не видел, что предлагал девушке фон Мален, но радовался, что у красавицы хватило ума не вцепиться в подарок. Нет, она и вправду была умницей, его Брунхильда, она не взяла, что бы там граф ей ни предлагал.

— Госпожа, — расстроился граф, — осчастливьте меня, соблаговолите принять… В дар… Только лишь для благосклонности… Он так пойдет к вашим глазам…

Но Брунхильда только улыбалась и не прикасалась к подарку.

— Друг мой! — чуть не с мольбой повернулся граф к Волкову. — Убедите вашу прекрасную сестру, что это подношение от чистоты помыслов, а вовсе не с укором ее чести будет.

Тут кавалер наконец увидел то, что предлагал граф. Это была брошь, в ней сиял великолепный глубоко синий сапфир редкостной красоты в тяжелом золотом обрамлении.

«Триста талеров один камень!» — сразу прикинул Волков, который еще с южных войн стал разбираться в камнях. Он поймал взгляд Брунхильды и кивнул: бери.

— Госпожа, прошу вас! — мямлил граф. — От чистоты сердца.

Брунхильда еще раз поглядела на кавалера и лишь после этого взяла брошь.

— Благодарю вас, граф, — сказала она и низко присела перед графом. — Никто и никогда не дарил мне таких хороших вещиц.

Старый граф сиял, как золотой:

— Госпожа моя, сделайте милость, наденьте.

Красавица прицепила украшение на лиф платья. Так ловко она это сделала, словно всю жизнь носила подобные драгоценности.

— Лучше места для этой броши не найти и на всем белом свете, — умилился фон Мален, глядя на грудь Брунхильды.

— Давайте обедать, граф, а то мы заждались вас, — вмешался Волков, приглашая графа к столу.

— Конечно-конечно, — с радостью согласился старик.

Он был счастлив, когда Брунхильда села рядом с ним, хотя за столом они восседали втроем и места вокруг было предостаточно.

Обед шел хорошо, даже настроение у красавицы стало лучше. Видно, Брунхильде понравилась брошь стоимостью в пятьсот коров.

Во время обеда их побеспокоил Карл Брюнхвальд. Извиняясь и кланяясь, он приблизился к столу.

— Карл, что вы там, идите к нам, — милостиво позвал кавалер. — Я познакомлю вас с графом. Это он дозволил вашей жене поставить сырную лавку у ворот города.

— То для меня огромная честь, — сказал Брюнхвальд и поклонился графу два раза. — Госпожа! — Он поклонился и Брунхильде.

— Садитесь, Карл, — предложил ему Волков.

— К сожалению, не располагаю временем, кавалер, — отказался Брюнхвальд и заговорил совсем тихо: — Я пришел просить у вас дозволения.

— О чем вы, ротмистр?

— Дозволите ли вы взять мне лодки, что мы отобрали у браконьеров?

— Берите, да к чему они вам?

— Повезу сыры на ярмарку. Говорят, в Милликоне началась ярмарка, там купцы с севера скупают сыр в любых количествах, сколько ни привези, и дают хорошую цену. А у меня сыра того уже двести шестьдесят голов, я их в лавке у ворот не распродам и до Рождества.

— Берите, конечно, лодки, раз надо, и смотрите, не продешевите там.

— Уж постараюсь, — пообещал Брюнхвальд и откланялся.

А Волков, Брунхильда и граф остались обедать, и обед вовсе не был тяжел из-за плохого настроения Брунхильды, как поначалу опасался Волков. Получив брошь и выпив вина, красавица заметно повеселела, сидела и время от времени поглаживала драгоценность, участвовала в разговоре и даже улыбалась. Только поглядывала на кавалера зло, да и то мельком.

⠀⠀