Поутру много народу направлялось в город. Три телеги. Брат Семион с Ёганом ехали к архитектору, сестра Тереза с детьми, еще одна телега, и Брунхильда тоже. Она ни с кем в одной телеге ехать не пожелала. Завалилась на перины. Госпожа, да и только. К тому же была на Волкова зла и не хотела с ним даже говорить. Помимо всех ехал в город и Брюнхвальд с двумя сыновьями.

Ехали они ставить лавку у восточных ворот города, чтобы торговать сыром. Очень Карл Брюнхвальд был признателен Волкову, что тот ему место для торговли выбил, и очень торопился начать дело. Сыры-то у него уже скопились в изрядном количестве. Со всеми телегами решил кавалер отправить Максимилиана. Пусть и молод, зато ответственен не по годам. Ему кавалер доверил десять талеров на нужды сестры с племянниками и Брунхильды. Велел ему деньги экономить. Чем, естественно, вызвал еще большую злость красавицы.

Как они все уехали, так стало в доме тихо. Только одна Мария готовила обед да Сыч от безделья валялся на лавке.

Говорят, что дела сами не делаются, а тут вдруг прибежал мальчишка со двора, что за скотом следил, глаза выпучил и кричит:

— Господин! Святой пришел, вас спрашивает.

— Святой? — удивился Волков. — Что за святой?

— Святой человек, отшельник!

— Ну, зови его, — встал с лавки Сыч.

С тех пор как они видели монаха, тот нисколько не разбогател. На нем была все та же монашеская хламида, веревка вместо пояса, ужасные сандалии и торба за спиной.

— Благослови Бог дом этот, — сказал он, низко кланяясь.

Тут же к нему кинулась Мария, упала на колени:

— Благословите, святой отец!

— Благословляю, дочка. — Монах положил ей руку на голову и быстро прочел короткую молитву.

Рукава его хламиды стары, но чисты, длинны, едва пальцы из них торчат. Тут прибежал брат Ипполит, кланялся брату Бенедикту, целовал ему руку. А тот целовал его в щеки и говорил после:

— Все люди здешние благодарят Бога за то, что вы, брат мой, приехали сюда. Говорят, вы во врачевании сведущи.

— Учился у великих врачевателей, — скромно отвечал молодой монах.

— Да, уже наслышан, — улыбался ласково отшельник. — Что лечите хорошо, а еще что и роды тяжкие принимали недавно, причем и плод жив, и роженица выжила. Так ли это?

— Так, святой отец. Бог милостив, выжила. — Ипполит был явно польщен вниманием и похвалой отшельника.

Только Сыч ни о чем монаха не просил и не говорил ему ничего, смотрел внимательным колючим взглядом, словно изучал.

— Прошу вас к столу, — приглашал отшельника Волков, когда священники закончили с благословениями и похвалами. — Не хотите ли позавтракать? Свежий хлеб, окорок, молоко топленое, масло, мед и сыр.

— Ах, какие роскошества, как жаль, что я уже поел, — говорил монах, скромно присаживаясь на край лавки.

— Так давайте мы соберем вам еды с собой, святой отец, — предлагал Волков.

— Ах, то было бы очень хорошо для меня, если бы вы дали мне немного муки и проса. — Монах заметно стеснялся.

— Мария! — позвал кавалер. — Собери святому отцу еды.

Девушка тут же кинулась к монаху и сама стянула с его плеч котомку. Ушла собирать еду.

А брат Бенедикт вздохнул, как перед делом тяжким, и сказал:

— Пришел я к дому своему недавно, а там все следы и следы: и у дома, и на кладбище моем башмаки оттиснулись в земле. Видно, был тут кто-то. Сразу на вас подумал, может, дело у вас ко мне, вот пришел узнать.

— Да, — сказал Волков. — Волк задрал корову, мы пошли по следу и пришли к вашему дому, святой отец. А там след потеряли, стали вокруг осматриваться и обнаружили ваше кладбище. Откуда у вас там столько покойников?

— Так это всё люди, что я за пять последних лет нашел. Кое-кто из ближайших мест, а кто-то и пришлый был, неизвестный мне и без имени. Отпевать их пришлось молитвой: «Их же имена известны Тебе, Господи, прими рабов Твоих».

— А последняя могила? — поинтересовался Сыч. — Мала она, там, кажется, ребенок.

— Истинно, там дева двенадцати лет, не более. Она с хутора Волинга. У дороги в земле господина барона фон Деница хутор есть, там кузнец Волинг со своей семьей живет, вот она оттуда.

— Дочь кузнеца? — уточнил Сыч.

— Нет, сиротка приблудная. Прижил ее кузнец, она ему скотину пасла. Потерялась, так искали три дня, не нашли. А я ее обнаружил через две недели.

— Растерзанную?

— По частям собирал. Кости ломаны и грызены были.

— Волки? — уточнил кавалер.

— Они, сатанинские отродья.

— Или один волк? — уточнил Сыч.

Монах замолчал, потом вздохнул и сказал:

— Думаю, что один. То ли верховодит он всеми другими, то ли сам зверствует.

— Вы писали епископу, что подозрения у вас есть. Откуда они?

Опять вздохнул монах и опять не сразу ответил:

— Приходил он ко мне. Ночью.

— К вам? — изумился Волков. — Зачем?

— К дому моему, стоял под дверью. Но дверь я колом подпер, не открывал.

— Откуда знаете, что это он был?

— Так по зловонию и сопению, рыку, он дышит с рыком, когда не таится. А еще видел я его, огромен он.

— А глаза желтые?

— Белые, в ночи сияют.

— Так и Максимилиан говорил, — вспомнил брат Ипполит. — Говорит, что глаза в ночи огнем белым горели, словно лампы.

— Говорит? — Отшельник с удивлением посмотрел на собрата монаха. — Он что, встретил чудище и жив остался?

— Да, он юноша сословия воинского. Дал зверю отпор. Поранил его, много крови потом на земле видели.

— Ах, какой славный человек! — восхитился монах. — И как он сейчас себя чувствует? Не хворал он?

— Да, кажется, в добром здравии.

— И слава Богу, слава Богу.

— Так где же волка этого искать? — поинтересовался кавалер.

— Не в вашей земле, — вдруг твердо сказал отшельник.

— Почему так думаете?

— Был бы он в вашей земле, так я бы его место вам указал, я тут все знаю. Но и недалеко, рядом он. Но что вы делать будете, когда сыщете его?

— Убью, — просто сообщил Волков. — А что же еще с ним делать?

— Тогда лучше его ловить, когда он в образе человеческом прибудет.

— Значит, так и будет.

— И поделом, — заметил монах. — И поделом.

— Так вы поможете нам найти его?

— Помогу, — твердо пообещал монах. — Только похожу да посмотрю, подумаю да проверю кое-что. И как надумаю, так приду к вам.

— Мы будем вам благодарны, — произнес Волков.

— Да не вам меня благодарить, а мне вас. Устал уже людей да детей по оврагам собирать и хоронить. Надобно это прекратить, а вы единственный из господ, кто за это берется.

Мария принесла котомку монаха, поставила ее на стол. Мешок был полон под завязку.

— Ишь ты, сыр! — восхитился отшельник, вставая и заглядывая внутрь. — Славен будь Господь наш. Спасибо вам, господин. Да не оскудеет рука дающего.

— Не оставит Господь нас, — заверил его юный монах. — Его преосвященство выделил денег на храм, брат Семион уже выбрал место, поехал к архитектору.

— Слава Богу! Одна новость лучше другой! — обрадовался отшельник. Он глядел на кавалера и осенял его святым знамением. — Храни вас Бог. Не иначе как сам Господь послал вас нам, господин. Не иначе!

Волков взглянул на него с удивлением и даже с подозрением. Они, эти попы, словно сговорились. Но возражать не стал. Пусть говорит это чаще. Если эта слава и среди его людей укоренится, это будет ему в помощь.

Когда монах, сгибаясь под грузом своей полной котомки, раскланялся и вышел, у всех от него осталось хорошее впечатление.

«Добрый человек. Хорошо, что он у меня во владениях живет», — думал Волков.

И так он бы и продолжал думать, если бы на Сыча не взглянул. Тот на господина смотрел да ухмылялся так, как только он умел. В ухмылке его одно светится: «Знаю я вас всех, подлецов. И праведных отшельников тоже знаю».

— Что? — почти грубо спросил у него кавалер.

— Хитрый монашек, да я эту хитрость за версту замечаю. Авось не проведет. — Сыч сидит вальяжно, видя, как все его слушают, подлец, посмеивается еще.

— Говори толком, — почти злился Волков.

— У всех монахов на одеже рукава как рукава, а у этого длинны, пальцев не видать, — заметил Сыч.

Волков фыркнул. Дурь говорит Сыч, мало ли у кого какие рукава. А брат Ипполит и вовсе сказал в защиту собрата:

— Так, может, устав у них в барстве такой, может, такие рукава им по уставу положены, у каждого барства монашеского свои причуды.

— Может, и так, — не сдавался Сыч и продолжал, чуть прищурившись, как будто размышляя: — Вот только заметил я, что рукой-то он одной как следует шевелит, только правой, целовать всегда правую подает, берет все правой, левой слегка помогает, даже когда котомку накидывал, все правой делал. Левую только просовывал в лямки.

— К чему это ты?

— Да к тому, что левая у него рука увечная.

— Увечная? — спросил Волков.

— Об заклад побьюсь! — заверил Сыч. — Два талера против одного поставлю, что клешня у него изувечена.

— Мало ли. Может, и так, и что?

— А то! Мало ли где монах руку повредил, ничего странного в этом нет. Но вот зачем он ее прячет тогда?

— Может, и не прячет, просто рукав такой.

— Может, и рукав. — Фриц Ламме опять ухмыльнулся. — А вот зачем монаху, отшельнику, святому и божьему человеку ключи?

— Ты же сам видел, он дверь запирает, — напомнил Волков. — От двери ключ.

— Один-то от двери лачуги, а второй от чего?

— Какой еще второй? — удивился кавалер.

— Эх, экселенц, вот вроде и глаза у вас у всех есть, а смотреть ими не умеете. Даже если на поверхности все, вы не видите.

— Да говори ты, болван, толком, чего ты там увидал?

— Прямо на поясе, то есть на веревке, которой он был подпоясан, два, — Сыч даже пальцами показал, — два ключа висело.

— Я это тоже заметил, — вмешался брат Ипполит.

— Вот и ученый человек два ключа у него увидал, а ну, скажи, ученый человек, зачем святому лишенцу и отшельнику столько ключей, сколько не у всякой ключницы бывает?

Брат Ипполит посмотрел на Волкова, словно помощи искал. Но и кавалер не знал, что сказать. Так и сидели оба, насупившись и задумавшись.

— Вот то-то, — продолжает Сыч многозначительно, а сам скалится, упивается своей победой над двумя любителями книг. — Призадумались вы, вижу. Вот и я призадумался. И пришел к выводу, что непростой это монах, непростой.

♥ ♠

Рене, когда был на смотре в поместье графа, за свой счет купил пива, целую бочку в двадцать ведер. Пива крепкого, хоть и молодого, такого яростного, что бочку едва обручи сдерживали. Купил солдатам, хотел выдать на следующий день, но не выдал, кавалер отправил их домой. Теперь с этой бочкой пива Арчибальдус Рене появился в Эшбахте. Бог его знает, что там случилось с ним, наверное, понял, что самому ему, даже с другом Бертье, эту бочку не осилить, и стал он это пиво раздавать местным бабам, мужикам и солдатам, прямо с телеги разливал. Причем и своим солдатам давал, и солдатам Брюнхвальда, и новобранцам Рохи. И сам с ними пил понемногу. И к этой радости сбегались все, кто про то прознал. А местные мужики, раз управляющий господин Ёган отъехал в город, так и вовсе возликовали. Работы все побросали и прибежали пить дармовое пиво.

Все это происходило на главной деревенской улице. И то увидел Роха, который проезжал на коне мимо, и был он как раз из тех людей, что жадны даже до чужого добра. Стало ему жаль того пива, что раздает Рене, и он сказал:

— Друг мой, какого же дьявола вы всех поите, а нашего друга рыцаря не угощаете? — Тут Роха указал на дом Волкова. — Может, оставите хоть одно ведро для него?

— Как раз одно ведро и осталось! — радостно сообщил Рене. — Забирайте вместе с бочкой.

Роха, конечно, обрадовался, огляделся и увидал, что неподалеку, у забора, стоит один из его людей и хлебает пиво из деревянного ковша. Был это высоченный и крупный парень, которого Волков нашел где-то на турнире.

— Эй ты, оглобля! — рявкнул Роха. — Бери бочку и неси ее в дом кавалера.

— Я? — Парень от удивления перестал пить. — Вы мне говорите?

— Да нет же, — орал Роха, — твоему папаше, что родил такого олуха! Иди сюда, бери бочку и неси ее в тот дом!

Молодой человек подошел к телеге, все присутствующие замерли, довольные представлением. Бабы хихикали, мужики и солдаты подбадривали здоровяка. Пивная бочка и сама по себе нелегка, попробуй-ка, подними ее, а там еще ведро пива плескается. Но здоровяк взялся за бочку снизу, поднатужился и снял ее с телеги.

— О-о! — загудела толпа. — Ишь ты, крепок!

— Давай за мной! — заорал Роха и поехал вперед.

А крепкий юноша пошел следом, неся пред собой огромную двадцативедерную бочку с остатками пива.

Рене поехал на телеге за ними, люди пошли следом, радостно обсуждая и споря, донесет ли этот крепкий малый бочку до дома господина или не донесет.

— Господин, господин, к вам люди идут! — с тревогой сообщил Волкову вбежавший в дом мальчишка.

Это был тот мальчишка, что смотрел за хлевом, а в свободное время вечно отирался на хозяйском дворе или сразу за воротами.

Волкову, который хотел сесть и спокойно пересчитать все деньги, что у него сейчас были, пришлось встать и на всякий случай снять со спинки кресла меч.

— И что там за люди? — спросил он мальчишку, идя к дверям.

— Люди-то все наши, — сообщал парень, — но что-то сюда несут.

Волков пошел к воротам и увидел целую процессию, что направлялась к его дому. Он понял, что зря брал меч. Впереди, радостно скаля зубы, ехал на коне Роха, а за ним, весь красный, отдуваясь и пыхтя, шел тот самый увалень, за которого его брат заплатил талер. Парень тащил здоровенную бочку, а за ним, стоя в телеге, ехал ротмистр Рене и шли люди.

— Что за дьявольщина? — тихо спросил Волков.

⠀⠀