Дома кавалер, едва с коня слез, увидал женщину во дворе, несущую воду. Не из его крестьян, но, видно, из простых. Женщина как его заметила, так ведро поставила и кланяться стала. И смотрела на него странно, вроде улыбалась ему, а вроде и стеснялась.

— А это кто? — спросил Волков у Ёгана, кивнув на женщину.

— Так приехали два дня назад. Эта госпожа и ее детей трое, говорит, что сестра ваша, говорит, что вы ее пригласили.

Волков сначала растерялся и не знал, что делать, постоял в растерянности, но глаз от приезжей не отводил. И не понимал, что с ним происходит. Женщину эту он видел впервые: простая, заезженная тяжелой жизнью. Первый раз он ее видел, а сердце сжалось так, что дыхание перехватило. Неужели это его сестра? Нет, не помнил он ее совсем. С другой стороны, он и мать свою уже не мог вспомнить. Иногда, ложась ночью в постель, пытался, но лицо матери так и не явилось ему. Отца еще припоминал, тот был большой, сильный, бородатый, дом отлично помнил. А мать не мог. И сестер толком не мог вспомнить. Когда он покинул дом, они были совсем еще маленькими девочками, носившими белые платья. Неужели это одна из них? Нет, не узнавал он в ней ничего. В этой усталой и худощавой женщине ну никак он не мог признать ребенка в белом платьице. А женщина так и стояла все с той же улыбкой вымученной, руки на животе сложив, ладони от волнения сжав.

Наконец, кавалер сделал к ней несколько шагов и спросил:

— Добрый день, как вас зовут?

— Тереза Видль, господин, — отвечала женщина срывающимся голосом.

— Урожденная…?

— Фолькоф, господин.

— Фолькоф? — как бы уточнял Волков.

— Да, но матушка все время говорила нам, что наш батюшка был шкипер, родом из восточных земель, настоящая фамилия Волков, — торопясь, рассказывала женщина.

— А меня вы помните? — медленно, словно боялся спугнуть ее, спрашивал кавалер.

— Нет, не очень… — Женщина стала мять руки от неловкости. — Но матушка говорила, что вы ушли на заработки, и когда вернетесь, то у нас будет вдоволь хлеба и не дадите нас никому в обиду.

— У вас была нелегкая жизнь?

— Нелегкая, господин, — говорила она, — особенно после того, как забрали дом. Так пришлось нам с матушкой жить на кухне трактира несколько лет. Ели мы то, что оставалось от посетителей, мыли трактир каждый день.

— Дом? А помните, где был ваш… наш дом? — спросил Волков.

Он до сих пор прекрасно помнил свой дом.

— Да, господин, дом был между церковью Воскрешения Господня и мостом Медников.

Да, там их дом и стоял. Волков вдруг почувствовал неудержимое желание обнять эту женщину! О́бнял и почувствовал, как худа спина его сестры, как костлявы плечи и ключицы. Как тонки ее руки. Видно, давно она не ела досыта.

Наконец, он оторвался от нее и заметил, что слезы текут по ее лицу. Он сам вытер ей их своей рукой.

— Пойдемте, сестра, — сказал кавалер, — я хочу поглядеть на своих племянников. Они в доме?

— Да, господин! — Тереза подняла с земли ведро.

Волков остановился, забрал у нее ведро:

— Отныне вы не будете носить ведра.

Он взял ее за руку и повел в дом, а ведро понес сам.

Хилли и Вилли тащили за ним мешки с серебром, а за ними уже шли и брат Семион, и Сыч, и Максимилиан, и Ёган.

Дома за столом сидели три ребенка: мальчик лет тринадцати и две девочки одиннадцати и семи лет на вид. Брунхильда по-домашнему, в одной нижней рубахе, вертелась у зеркала, а служанка Мария у очага.

— Дети, встаньте! — поспешно велела Тереза. — Это ваш дядя, господин Фолькоф.

— Ах, наконец-то! — воскликнула красавица с негодованием, увидев кавалера. — Отчего вы не сказали мне, что едете в город?

— Я ездил по делам, — строго ответил Волков, усаживаясь в свое кресло, что стояло во главе стола. Он отвязал меч, положил его на стол и надеялся, что разговор на этом закончен.

— Мне тоже нужно было по делам! — Нет, Брунхильде еще было что сказать. — Вы не знаете того, но граф будет тут в субботу. А у меня нет нового платья! Мне нужно пройтись по лавкам!

— Да? — Тут Волков удивился. — Граф будет к нам в гости?

— Он сказал, что у него к вам важное дело.

— Ладно, ладно. — Волков сделал знак рукой, мол, помолчи. — Потом поговорим.

Теперь он сделал другой знак рукой, подзывая к себе детей.

— Идите к господину, — подталкивала детей его сестра.

Те робели и кланялись, но Тереза не успокаивалась, первым вытолкнула к нему мальчика.

— Как тебя звать? — спросил его Волков.

— Бруно, господин, — негромко ответил мальчик.

— Фамилию скажи.

— Дейснер, господин.

— Что умеешь?

— Ничего особенного, господин, — робея, произнес мальчик.

— Он был разносчиком в трактире, — пояснила Тереза.

— Грамотен? — Волков был заметно разочарован. Разносчик — худшая из всех профессий, дело сугубо холопское.

— Нет, господин, — отвечал юноша.

Волков протянул руку, и тот сразу ее поцеловал с поклоном.

Затем к кавалеру подошла девочка, что постарше:

— Урсула Видль. — Она поклонилась. Кажется, девочка была умненькой, говорила хорошо, не робея. — Работала при матушке. Со столов убирала. Могу и с другой работой управиться, если научат.

Он протянул ей для поцелуя руку. Она поцеловала руку и поклонилась. А он поманил рукой самую младшую:

— Ну, а ты кто?

— Катарина Видль, — представилась самая младшая. Она, кажется, боялась его меньше всех и даже улыбалась ему.

— И чем же занималась ты?

— Я маме помогала. Посуду мыла или тарелки какие-нибудь. Или еще что по работе маминой.

— Или тарелки какие-нибудь? — усмехался Волков. — А меня ты не боишься, кажется?

— Нет, не боюсь. Мама говорила, что вы добрый человек, раз нас нашли. Еще она говорила, что у вас всего много. Вон, какое у вас хозяйство. И еды, и бобов, и хлеба у нас теперь окажется в достатке. Может, и спать будем не на полу, а то на полу зимой очень холодно.

Он опять усмехнулся, как это ни странно, Волкову захотелось обнять эту девочку, но он постеснялся, только протянул ей руку для поцелуя.

Девочка звонко чмокнула руку, чем вызвала у всех улыбки, затем низко и быстро поклонилась.

— Юные госпожи не кланяются, — улыбаясь, сообщил кавалер. — Разве ты не знала, Катарина?

— Не кланяются? — удивилась девочка.

— Нет, госпожи делают книксен. — Волков указал на Брунхильду, которая уже оделась и пришла к столу. — Госпожа Брунхильда, ваша тетя, вас научит.

— Научу, — пообещала Брунхильда. — Все госпожи должны уметь это делать.

— А мы что теперь, госпожи? — удивлялась девочка, во все глаза разглядывая прекрасную молодую женщину.

— Да, вы теперь госпожи, — сказал Волков.

— И со столов теперь убирать не будем, полы мыть не будем? — все еще не верила девочка.

— Нет, — заверил кавалер.

— А что же мы будем делать?

Тут как раз к случаю в дом вошел юный монах брат Ипполит.

— Вот этот добрый человек не только хороший врач, но еще и хороший учитель. Он вас теперь будет учить.

— Учить, — удивлялась Катарина, — да чтоб я сдохла!

Все засмеялись, а матери девочки стало стыдно. Она отвела свою младшенькую от кавалера, приговаривая:

— Нельзя тебе так говорить теперь. Ты теперь госпожа. Госпожи так не говорят.

А Волков посмеялся и поманил к себе сестру, когда та подошла, он сказал ей негромко:

— Вдруг придется где говорить, так не забудь, Брунхильда — это наша сестра.

— Госпожа наша сестра? — Тереза Видль с удивлением покосилась на Брунхильду.

— Да, твоя младшая сестра. Запомни это.

— Хорошо, господин, — кивнула Тереза.

— Да, еще зови меня теперь брат.

— Да, господин… Как пожелаете, брат.

В тот день они сидели за столом почти до вечера, вроде весело было, а когда нужно уже ко сну отходить, когда сестра, племянники и все другие из-за стола уже вышли, Брунхильда сказала Волкову негромко:

— Коли дети тут с нами спать будут, так вы ко мне не лезьте.

— Чего ты, они лягут в другой половине дома, — попытался уговорить ее кавалер, который уже соскучился по красавице.

— Нет, и не думайте даже. Стройте стену или не лезьте ко мне.

— Да когда же мне стену-то строить?

— Да хоть сейчас!

Волков понимал, что дело тут не в сестре и детях, они бы легли за очагом, но красавица артачилась.

— Что ты бесишься опять? — Волков попытался погладить ее по руке.

— А не знаете вы, зачем к нам граф намеревается? — спросила она и свысока поглядела, словно пригвоздила его. — О чем говорить с вами хочет?

Спрашивала с подковыркой, с бабьей въедливостью.

— Почем же мне знать?

— Ох, врать вы мастер! — Она скорчила рожицу. — Слухи ходят, что скоро мы с графом породнимся. Вот только знать бы, как?

— Кто тебе об этом сказал? — сразу стал серьезен Волков.

— Сорока на хвосте принесла.

— Говори.

— Да к черту вы ступайте! — нагло заявила девица и попыталась встать и уйти.

Он поймал ее за руку.

— Ну, хватит, — заговорил Волков примирительно. — Признавайся, кто тебе сказал про это?

— А может, и сам граф, — свысока ответила красавица, не желая садиться. — Умолял остаться на бал, руки мне целовал.

— Руки целовал? — удивлялся кавалер.

Брунхильда протянула к нему руки, растопырила пальцы и проговорила чуть ли не с гордостью:

— Каждый палец мне обслюнявил, дурень старый. Говорил, что не было у него такой страсти за всю жизнь, просил меня остаться у него гостить, мол, породнимся мы скоро, что я, если захочу, хозяйкой его замка стану.

Волков даже рот раскрыл от удивления.

— Чего вы рот-то раззявили, чего невинную простоту изображаете? — зло ухмылялась Брунхильда. — Уж не думайте, что я поверю, будто вы о том не знали. Будто, не поговорив с вами наперед, он стал мне такое говорить. Ну, чего зенки-то на меня пялите? Уже сосватали меня за старика, а сами теперь прикидываетесь.

— Да я клянусь…

Но она его не дослушала и сказала:

— Пока стены не будет, так ног для вас не раздвину, а лезть станете, так на лавку спать от вас уйду.

Сказала, вильнула подолом да ушла, увернулась от его руки, когда он хотел ее поймать.

— Ёган! Монах! — крикнул кавалер.

Оба монаха откликнулись: и Илларион, и Семион. Они сидели у стены и оживленно беседовали. Семион говорил своему молодому товарищу, что потребна его помощь будет в богослужениях, когда храм возведут, а брат Илларион с удовольствием соглашался помогать.

— Ты, ты! — указал кавалер на брата Семиона. — И ты, Ёган. Завтра в город езжайте, найдите архитектора, пусть подмастерье какого посоветует, чтобы дом этот поделить.

— Да, господин, — поклонился Ёган. — Съезжу, нам еще и амбары большие потребуются, заодно о них поговорю.

— Да, съезжу, — согласился брат Семион. — Как раз место под церковь выбрал, думаю в деревне ставить, на выезде.

— Сразу и материал купите. — Волков усмехнулся. — Деньги теперь у монаха есть.

Брат Семион поджал губы, видно, что деньги, полученные от епископа, на нужды господина ему тратить, может, и не хотелось, да ничего не попишешь.

— И мне нужно в город, — тут же ввернула Брунхильда. — Деньги давайте, мне юбки новые нижние требуются. И туфли новые. Иначе гость дорогой приедет меня смотреть, а я как нищенка. Может и развернуться.

Волкова от этой мысли едва не передернуло, но он сдержался, чтобы не нагрубить, и сказал холодно:

— Терезу с племянниками возьми, им тоже одежду купи, чтобы выглядели подобающе.

— Как изволите, — ядовито отвечала красавица.

Тихо стало в доме. Сестра с племянниками улеглась за очагом, у кухонных столов, на сдвинутые лавки, и Брунхильда уже разбросала руки и ноги на перинах. В доме жара, она спит раскрытая, почти в прозрачной рубахе, а Волков все сидел за столом, хоть и хотелось лечь под бок к этой строптивой женщине. Только еще служанка Мария, стараясь не шуметь, мыла в кадке посуду.

Кавалер поставил кулак на кулак и опустил на них голову. Мыслей было столько, что передумать их все и трех голов не хватило бы. Полный сумбур. Тут и постройка церкви и дома, и распри с кантонами, всё попы от него войны ждут, и женитьба на дочери графа, и сватовство самого графа, если не привирает Брунхильда, и волк. Да разве все это осмыслить можно? Все продумать, все предусмотреть. И ведь никто не поможет, не разрешит за него ни одного дела. Попы только повелевать способны, а делать, решать — это все ему. Ему думать и решения принимать. Ему вести за собой людей. Ему брать на себя ответственность. И за распри, и за женитьбу, и за деньги, что на церковь получены. За все. А значит, и кара ему будет. А как иначе? Горцы обозлятся, герцог рассвирепеет, купчишки из Фринланда — и те могут деньги собрать и войско нанять. Как тут не призадуматься?

И главное, что все это: и попы, и женитьбы, и деньги, и волки, и церкви — сплелось в один клубок, который катится и его за собой тянет. А так не хочется распрю затевать, осточертели уже войны. А от него только их и ждут. Но почему, почему чертовы попы толкают его к этому? Разве не видят, что он давно устал, разве не понимают, что ему это все не под силу? Может, не видят, а может, им просто плевать, гнут свое — и все. Они и сеньоров в бараний рог при надобности скрутят, что им бывший солдат? Бросить бы все ему.

Если бы не боялся он потерять все, чего уже достиг: и славу свою, и имя, и землю, — так собрался бы, взял деньги, Брунхильду с сестрой да сбежал бы куда глаза глядят. Но Волков так поступить не мог, уж больно дорого достались ему положение его и его имя, чтобы их потерять. Он от своего уже не отступит. Как разогнавшийся в атаке рыцарь, что несется на ряды пик, не может уже остановиться. Даже предвидя свою погибель, не может. Так и кавалер не мог. Видел ряды пик, продолжал лететь вперед и, кажется, уже не надеялся на то, что все обойдется. Он уже чувствовал, что не удастся ему пожить мирно. Не удастся.

Почему? А может, потому, что он и вправду Длань Господня?

Кавалер усмехнулся. Надо же, придумает поп — Длань Господня. За дурака его держит, думает глупой лестью потешить его самолюбие.

Тут раздался грохот, Волков поднял голову. Горшок Мария на пол уронила и теперь испуганно смотрела на господина, а он поманил ее к себе.

— Простите, господин, — тихо сказала служанка, подходя к нему.

Он поймал ее за руку, притянул к себе, хоть девушка и упрямилась, он все равно притянул, похлопал по заду и спросил:

— Ну, тяжко тебе одной весь дом вести?

— Тяжко, господин, — отвечала та, а сама ни жива ни мертва стояла и думала со страхом, что затевает господин.

Он достал из кошеля талер протянул ей.

— За что? — с испугом спросила девушка, деньги не брала.

— Да не бойся ты, — произнес Волков, вкладывая деньги ей в руку. — Это за старание твое, за работу.

Он опять похлопал ее по заду. Зад у девицы был тощий.

— Спасибо, — сказала она.

Он отпустил ее, а она вдруг не ушла. Осталась стоять.

— Ну? — удивился кавалер, только что чуть не вырывалась, а тут стоит.

— Люди в деревне говорят, что Бог вас послал. Сначала думали, что вы лютовать будете, а солдаты ваши станут буйствовать, что барщиной да оброком изведете, а вы все в меру требуете, и солдаты ваши смирны, вот и говорят теперь, что не иначе как Господь вас послал нам за многотерпение наше. Говорят, что добрый вы.

— Далеко не добрый я, — вдруг сказал кавалер и засмеялся тихо. — Длань Господня. — Мария не поняла его, стояла и смотрела удивленно. А он продолжал ухмыляться: — Ладно, иди, ложись.

Сам тоже не без труда встал с кресла и, тяжело хромая, пошел к кровати, к Брунхильде. Очень она не любила, когда ее будили, злилась от этого, но он решил сейчас рискнуть. И заранее улыбался, собираясь слушать ругань красавицы.

⠀⠀