Пока другие люди лежали в своих постелях, готовясь отойти ко сну, я стояла перед входной дверью магазина.

Неоновая вывеска «ХВАВОЛЬДАН» светилась розовым, как цветущая вишня. Кондитерская лавка располагалась в небольшом одноэтажном здании. В отделке преобладали желтые, красные и синие цвета: будто домик из «Гензеля и Гретель», только в восточном стиле. На стене были написаны китайские иероглифы «прощание» и «благословение», а под ними – словно талисман какой-то – красовалось изображение бесстрашного дракона. Непривычно видеть это место спустя столько лет.

Бабушка не отличалась умением объяснять доступно. Возможно, с посторонними она вела себя иначе, но мне порой было с ней нелегко. Она воспитывала меня с десяти лет и иногда, казалось, намеренно избегала общения.

Я часто была вынуждена молчать. Боялась, что бабушка сочтет меня легкомысленной, если я буду вести себя с ней так же непосредственно, как с подружками, поэтому дома я всегда старалась быть тише воды, ниже травы. И потому «Хвавольдан», которым некогда управляла моя непростая бабушка, тоже казался мне сплошным испытанием.

– Нужно будет продать его сразу, как только погашу долг…

В стальной миске у входа пылились листья, опавшие с большого дерева перед магазином. Наверное, из нее когда-то кормили бродячих животных. Я не преминула сразу же вернуть миске изначальное предназначение.

– Мяу!

На противоположной стороне дороги появилась черная кошка: ярко-желтые глаза сверкали в ночи, шерсть лоснилась в неоновом свете вывески. Кошка с явной тоской по ласке умывала мордочку передними лапами.

* * *

Медленно ступая по скрипучим половицам, я направилась к прилавку. На нем лежала тетрадь, я аккуратно ее открыла.

Рецепты «Хвавольдана»: 1. Чонбён

От скуки я часто пекла, а в начале каждого учебного года угощала одноклассников домашней выпечкой, желая произвести на них хорошее впечатление. Это стало своего рода традицией. Так что приготовление сладостей не вызывало у меня сложностей, но будут ли мои изделия соответствовать установленным бабушкой стандартам качества – вот в чем главный вопрос.

Чонбён, также известный как сэмбэй, – популярное в Азии кондитерское изделие, крекеры из пшеничной муки. Края у них хрустящие; центр посыпают сухими водорослями, отчего чонбён приобретает солоноватый вкус. Лично я не особо люблю водоросли. Как по мне, для сладостей есть более подходящие ингредиенты…

Над стеклянной входной дверью зазвенел металлический колокольчик.

– О, уже работаете?

Хотя с открытия не прошло и получаса, я завязала фартук и приготовилась приветствовать покупателя. Испечь я ничего не успела, прилавок пустовал.

– Извините, я еще не готова принимать посетителей. Может, заглянете попозже?

– А я слышал, что теперь делом займется внучка. Так, значит, это правда!

Худощавый молодой человек с длинными конечностями заговорил со мной, как со старой знакомой – только вот я его совсем не знала. Правой рукой он пригладил доходившие почти до плеч волосы, обнажив круглый белый лоб. Его пронзительный взгляд напоминал змеиный, но зловещим он не был.

– Когда открываетесь после долгого перерыва, сперва нужно протереть пыль. Вон ее здесь сколько, смотрите.

Посетитель с лукавой улыбкой провел пальцем по поверхности перламутрового шкафа в правом углу магазина. Я сразу заметила его роскошные ресницы. Похоже, раньше он здесь часто бывал. Меня смутила белая пыль на его руках, и я поспешила достать влажную салфетку.

– Но кто…

– Меня зовут Саволь, я оптовый поставщик продуктов. Советую вам со мной подружиться.

– Простите?

– Шутка.

Обладатель весеннего имени[2] рассмеялся. Он протянул мне коробку со всеми нужными ингредиентами и инвентарем.

Вероятно, Саволь поставляет сюда продукты еще со времен бабушки, но приходить ночью… До чего старательная молодежь пошла.

– Расчет в конце месяца, скидок нет, подарков нет, акции «один плюс один» тоже нет. Все ясно?

– Я вроде бы ничего такого и не просила.

– Это я на всякий случай предупреждаю. Торговаться со мной бесполезно. Ха-ха-ха!

Громкий хохот нарушил тишину ночи. Саволь явно наслаждался собственной шуткой, растянув рот в театральной улыбке. Он распрямил пальцы и несколько раз откинул волосы назад – жест выглядел слегка наигранно.

– Понятно. Давайте мне квитанцию, я рассчитаюсь в конце месяца.

– Бабушка объяснила вам, как тут все устроено?

– Нет, я никогда этим не занималась…

– И вы не знаете, кто я такой?

– Оптовик. Вы же сами сейчас сказали.

Саволь низко поклонился. Его блестящие волосы едва не коснулись моей щеки. Смутившись от такой близости, я отпрянула назад. Саволь пожал плечами.

– Вы же Ёнхва? Хон Ёнхва?

– Вы знаете, как меня зовут?

– Конечно знаю. Имейте в виду, эти продукты нельзя передавать кому попало. Они… особенные.

Дверной колокольчик зазвенел снова, и в магазин вошла женщина средних лет в платье с желтыми цветами. На этот раз точно покупательница. Она странно жестикулировала и встревоженно озиралась вокруг.

Саволь при виде нее понизил голос и быстро прошептал:

– Кстати, я шаман. И мне известно, что означает это в завещании вашей бабушки.

– Что? Серьезно?

Саволь простодушно рассмеялся, как ребенок, повернулся и вышел. Я даже не успела его ни о чем спросить, только встретилась с ним взглядом на выходе из магазина. Он приподнял густые брови и подмигнул.

«Этот парень вообще в своем уме?» – подумала я, с досадой смотря ему вслед. Но тут же спохватилась: меня, вообще-то, покупательница ждет. Я отвела глаза и попыталась вернуть лицу спокойное выражение.

– Это же «Хвавольдан», верно?

– Да, но мы еще не готовы принимать посетителей.

– Уже пол-одиннадцатого, у меня нет времени ждать.

– Вы можете прийти завтра…

– Нет, мне нужно сегодня! Одну пачку чонбёнов, пожалуйста.

Женщина выглядела обеспокоенной. Я не знала, что ответить. Так и стояла с открытым ртом. Вот оно какое – предпринимательство. Никогда не знаешь, с кем столкнешься – с наглым оптовиком или непонятливым покупателем.

– Вы владелица и при этом понятия не имеете, для чего существует эта лавка?

Женщина с сомнением склонила голову. И подозрительный оптовик, и покупательница вели себя так, словно знали о «Хвавольдане» больше моего. Она вздохнула и протянула мне руку:

– Времени нет, так что хватайтесь скорее.

– За вашу руку?

– Я вам все покажу.

Она смотрела на меня печальными, полными слез глазами. В них читалась такая безысходность, что я невольно сравнила ее с коровой перед убоем. Я должна взять эту женщину за руку. Другого выбора у меня нет.

– Меня звали О Хисук, и мне было сорок семь лет.

Оттого, что она говорила о себе в прошедшем времени, меня окатило холодом. Волосы встали дыбом, чувства притупились.

«Хвавольдан» наконец заработал по-настоящему.

* * *

У сорокасемилетней Хисук, кассирши в супермаркете, болели указательные пальцы: она с силой била по кнопкам кассового аппарата, вот в суставах и накопилось напряжение. Хисук замотала пластырем первые фаланги.

– Так гораздо лучше.

Она привычно заняла место у кассы и пошевелила руками. Теперь боль стала вполне терпимой – беспокоиться было не о чем.

Но что делать, когда болит невидимый палец?

– Хисук, сегодня можете спокойно уйти домой после обеда.

– Нет-нет, зачем же…

– Не переживайте, я даю вам оплачиваемый выходной.

– А что за повод?

– У вашей дочки же день рождения сегодня. Я знаю, мы ведь давно работаем вместе.

В тот весенний день дочери Хисук исполнялось двадцать семь лет. Начальник решил проявить доброту и отблагодарить Хисук за долгую и преданную работу.

Все это время она отказывалась от отпуска, чтобы получить компенсацию за неиспользованные дни в конце года, но теперь ей дают выходной – и к тому же оплачиваемый. О лучшем подарке она и мечтать не могла.

– Долгожданный выходной? Вижу, и настроение у тебя сразу улучшилось.

– Сегодня же у дочки день рождения.

– Но ты-то чему радуешься? Денег-то сколько уйдет!

– Ха-ха-ха! Тут ты права.

Тронутая заботой начальника, Хисук с улыбкой ответила на шутку коллеги. Каждое утро, пока она готовилась к открытию магазина, ее охватывало легкое напряжение, но сегодня оно рассеялось без следа. В такой день даже большое количество посетителей и самые сложные в применении купоны на скидку не вызывали у нее досады.

Когда Хисук родила Чуён, она и не догадывалась, как много дочь будет для нее значить. Она была слишком молода, всего двадцать лет, да и муж к тому моменту еще не созрел для отцовства. В двадцать семь – столько же исполнилось сегодня Чуён – Хисук с ним развелась.

С тех пор все ее мысли занимала дочь, но не потому, что та доставляла беспокойство. Скорее наоборот: Чуён была мудрым ребенком и надежной опорой для матери, она прекрасно понимала, как тяжело той приходится. Всякий раз, когда Хисук думала о дочери, она смотрела на свои пальцы.

– Купила дочке подарок?

– Она не любит подарки.

– Да разве бывают на свете дети, которые не любят подарков? Пойдешь с пустыми руками, что ли?

– Куплю сладости.

– Сладости?

– Да. Те, которые дочка с самого детства обожает.

Хисук вертела в руках белый пакет – она специально положила его в карман перед уходом на работу. Под «сладостями» подразумевался особый подарок-сюрприз.

– Сэхи, какие у тебя планы на следующую весну?

– Это ж целый год еще, откуда мне знать? Наверняка все так же за кассой буду стоять.

– Как тебе идея взять внеочередной выходной?

– А что такое?

– Дочка в следующем году замуж выходит.

Сэхи, ровесница Хисук, удивленно прикрыла рот ладонью, а затем вдруг замахала руками, словно веером, – настолько ее обрадовала новость.

– О-о-о, поздравляю!

Ее искреннее участие только приободрило Хисук. В порыве чувств она решила показать фотографии будущего зятя и принялась листать галерею телефона, но тут покупатели начали выкладывать товары на ленту кассы, так что обе женщины смущенно улыбнулись и вернулись к работе.

Хисук понимала: она мало что может дать дочери. У нее нет денег ни на дорогую одежду, ни на модные сумки. Благодарность дочери за то, что мать хорошо ее воспитала, была для Хисук одновременно самой большой наградой и самым тяжелым наказанием. При мысли о Чуён ее охватывала мучительная смесь восторга и вины. За то, что дочь выросла такой доброй. За то, что ей приходилось самой заботиться о себе.

Так что сегодня все труды, все выходные, которыми она жертвовала ради благополучия семьи, должны были окупиться. Хисук снова и снова поглаживала конверт с деньгами в кармане.

«Какая радость, наконец-то я могу сделать для дочери что-то приятное».

В тот день Хисук перед уходом с работы купила в кондитерском отделе своего супермаркета пачку чонбёнов с водорослями.

* * *

Непривычно было так рано возвращаться домой. Солнце еще даже не село. Хисук стояла с пачкой чонбёнов под мышкой и впервые за долгое время любовалась небом. Ни разу за все двадцать семь лет в день рождения ее дочери не шел дождь.

«Наверное, небо ее так поздравляет».

Необязательно быть богатым, чтобы быть счастливым. Главное – покой в душе. Хисук с благодарностью за такую, казалось бы, малость, как хорошая погода, ускорила шаги.

Она поспешила приготовить ужин, чтобы успеть до прихода дочери с работы. Хисук всегда было сложно выражать свои чувства напрямую. Слова «люблю», «спасибо» вызывали смущение, при них все внутри нее напрягалось, поэтому лучшее, что она могла сейчас сделать, – это положить побольше говядины в миёккук[3].

– Мам, ты что, сегодня ушла пораньше?

– Да. Иди в душ, а потом будем ужинать.

Пока Чуён мылась, сварился суп. Хисук щедро приправила его кунжутным маслом и поставила на стол закуски, достала круглую деревянную миску и положила в нее несколько чонбёнов с водорослями.

Чуён вышла из ванной и села за стол, привлеченная аппетитным запахом.

– Спасибо, мама.

– У тебя день рождения, ешь побольше.

Рис с красной фасолью высшего сорта (такую на рынке по скидке не купишь), обжаренная до хрустящей корочки ветчина, мясные оладьи и щедро посыпанная кунжутом крахмальная лапша с мясом и овощами. Пусть праздничная еда выглядела незатейливо, на ее приготовление ушло много сил и времени. Хисук смотрела на дочь, и нежность переполняла ее.

В их доме любовь выражали не словами, а едой.

– Даже чонбёны с водорослями есть? Давненько их не ела.

– Ешь, ешь, и их тоже.

Хисук протянула Чуён деревянную миску, дочь кивнула с полным ртом.

В детстве она ненавидела, когда мама поздно приходила с работы. Но понимала, что если будет капризничать, то только добавит проблем и без того уставшей Хисук. Однако маленькой Чуён все равно хотелось проводить с ней больше времени, поэтому к приходу мамы она записывала на видеомагнитофон ее любимую программу и протирала пол гостиной в том месте, где обычно сидела Хисук.

Дома Хисук всегда ждало одно и то же: развлекательное шоу по телевизору и странно блестящий участок пола. Но вовсе не это выдавало Чуён. Она бросалась к матери, словно щенок, стоило двери открыться, – и Хисук сразу понимала, как сильно дочь ее ждала. «Как же я рада, что ты дома!» – Чуён никогда не произносила этих слов вслух: думала, так сможет скрыть от матери истинные чувства. Эта показная взрослость, за которой пряталась детская наивность, слишком рано сделала Чуён не по годам серьезной и больно ранила сердце Хисук.

Когда Хисук уходила на работу, Чуён постоянно просила ее об одном:

– Пожалуйста, купи что-нибудь вкусненькое по пути домой.

Только в магазине Хисук поняла: она даже не знает, что нравится дочери. Сладкое, соленое? В итоге ее внимание привлек самый недорогой вариант: чонбёны с водорослями. Тесто дает сладкий вкус, а водоросли – солоноватый.

«Понравится ли ей?»

Хисук не была уверена, но все же купила Чуён чонбёны, и дочь искренне им обрадовалась. Она зажала пакет с крекерами между коленями и съела их один за другим, наслаждаясь каждым хрустящим кусочком.

«Как хорошо, что ей понравилось».

С тех пор Хисук часто покупала чонбёны по дороге с работы. И каждый раз Чуён сияла счастливой улыбкой.

Окунувшись в воспоминания, Хисук поднесла ложку миёккука ко рту и попробовала – суп получился необычайно вкусным.

– У меня для тебя кое-что есть, – произнесла она.

– Что?

– Возьми, пусть будет. Немного, но все-таки, – Хисук протянула дочери конверт с загнутым уголком. Чуён замахала рукой в знак отказа, но Хисук молча подала конверт снова. – Возьми.

– Мама, ты ведь с таким трудом скопила эти деньги…

– Именно поэтому я и даю их тебе.

Чуён не хотела обременять маму своей свадьбой. Она и не думала устраивать пышную церемонию, поэтому никогда не заводила речь о деньгах. Но перед настойчивым взглядом матери Чуён никак не могла заставить себя сказать «нет». Она низко склонила голову и вытерла выступившие в уголках глаз слезы благодарности и смущения:

– Потрачу с умом.

Хисук мягко возразила:

– Не стоит их экономить.

Она зачерпнула еще супа. Во рту было солоно из-за водорослей, в глазах защипало. Непривычные чувства оживили уставшую от тяжелой жизни Хисук. Она вздохнула полной грудью.

В тот вечер мать и дочь смотрели дораму по телевизору и ели чонбёны. Чуён сначала съедала края крекера, а серединку с водорослями оставляла на потом. Это напомнило Хисук, как разумно маленькая Чуён распоряжалась карманными деньгами.

Однажды между ними произошел такой разговор:

– Мама, я скопила карманные деньги. Хочу купить новые носки.

– Дома полно носков. Лучше не трать деньги попусту.

– Но я нашла такие классные!

– Ну какие носки? Их же под обувью и не видно даже. Деньги надо тратить только на что-то действительно нужное.

Хисук старалась привить Чуён бережливость, чтобы та с ранних лет понимала ценность денег и не стремилась к излишествам. Теперь дочь экономила уже без напоминаний матери. Хисук всегда испытывала вину за то, что не смогла обеспечить дочери безбедное детство, но, с другой стороны, благодаря такому воспитанию Чуён сумела стать финансово независимой, а это не так уж и плохо.

Может быть, Чуён всегда оставляет на потом серединку с водорослями из-за давней привычки экономить? Хисук наблюдала, как дочь хрустит чонбёнами, и будто бы снова видела ее маленькой.

– На что ты так смотришь?

– Просто подумала, что теперь ты можешь есть сколько хочешь.

– Чонбёнов?

– Ага. Не обязательно откладывать серединку – я куплю тебе еще.

– Мам, чего это ты вдруг? Не надо.

Они говорили перед телевизором до поздней ночи. Хисук радовалась, что проводит целый вечер с дочерью, болтает о мелочах, но в то же время немного грустила. Скоро ее драгоценная Чуён покинет дом, чтобы создать свою семью. Хисук представила, как опустеет гостиная, и невольно затосковала.

В попытке скрыть свои чувства она незаметно утащила у Чуён один из кусочков с водорослями.

– Скорее бы ты уехала. Тогда все эти вкусности достанутся мне одной.

Чуён, конечно, знала, что это неправда. Она единственная в мире умела расшифровывать мамин язык.

– Я буду часто тебя навещать.

– Я тебя не звала, между прочим.

– А жаль.

– Говорят, нехорошо после свадьбы слишком часто ездить к родителям. Надо с мужем жить, как будто тебя к нему приклеили.

– Ты ведь так на самом деле не думаешь.

– А откуда ты знаешь, что я думаю?

– Я тебя насквозь вижу.

Хисук наслаждалась послевкусием чонбёна, растаявшего во рту. Тем временем Чуён зашла в свою комнату и вернулась с шуршащим пакетом из универмага.

– А еще я знаю, что ты скажешь на это.

Хисук с недоумением сунула руку в пакет и нащупала легкую скользящую ткань.

– Мама, спасибо за все, что ты для меня сделала.

Внутри оказалось платье. На белом шелке расцветали желтые гортензии.

– Что это?

– Подарок. Надень его, когда будем делать семейное фото.

– Но сегодня же день рождения у тебя…

– Это последний день рождения, который я отмечаю здесь, с тобой. Я хотела поблагодарить тебя.

Чуён неловко уселась на диван и начала теребить пульт от телевизора. «Ну что это ты придумала?» – без конца повторяла Хисук, будто позабыв остальные слова, и разворачивала платье, чтобы снова им полюбоваться.

«Когда же моя дочь успела так вырасти, что теперь на свой день рождения делает подарки другим? Когда стала такой взрослой, что может довести меня не только до смеха, но и до слез?»

Хисук не хотела показывать дочери лишние эмоции, поэтому быстро вытерла глаза рукавом, но в душе бурлили чувства, не поддававшиеся контролю.

– Мама, тебя так легко растрогать… – Чуён тихо подошла и обняла Хисук со спины.

Хисук застыла в смятении, не в силах ни смахнуть слезы, ни дотронуться до платья.

«Как было бы здорово, сумей я сказать ей простое „спасибо“», – думала она и неотрывно смотрела в темноту за балконным окном.

Оставшиеся в миске кусочки чонбёнов с водорослями размякли, словно впитали все ее переживания.

* * *

Полдень выходного дня. Чуён пришла домой из канцелярского магазина с лучшей бумагой для писем и стикерами для запечатывания конвертов. Хисук, готовившая на кухне холодную острую лапшу, вышла в гостиную и с любопытством подошла поближе:

– Собираешься писать письма?

– Да. Хочу сделать приглашения на свадьбу своими руками.

Сегодня должен был прийти в гости ее жених Кихун. Чуён хотела заняться приглашениями вместе с ним, а пока собиралась оформить штук пять.

– Кто же в наше время пишет свадебные приглашения от руки? Закажи печать.

– У нас с Кихуном на двоих даже пятидесяти гостей не наберется. Торжество будет совсем крошечным.

– Да, но все равно…

Чуён и Кихун походили друг на друга характером: оба добрые, простые. У них не было ни большой дружной семьи, ни многочисленных родственников. С ранних лет им пришлось работать, поэтому и близких друзей у них набралось немного. Свадьба предполагалась скромная, но Чуён и Кихун не видели в этом никакой беды: наоборот, радовались, что можно сэкономить и избежать лишних хлопот. То, что в подобной ситуации иных бы расстроило, они воспринимали как ступеньку на пути к счастью.

– Разве ты сможешь оформить каждое вручную?

– Бумаги я купила с запасом, да и времени до свадьбы еще много.

– Не могу смотреть, как ты экономишь там, где можно было бы потратиться.

– Мама, не говори так. Я просто хочу написать каждое приглашение собственной рукой.

Хисук не поверила, что дочь решилась на подобное не из-за экономии. Она хотела переубедить ее, но вскоре сдалась.

– Я делаю это, потому что мне нравится.

Лицо Чуён светилось радостью. Действительно, такая уж она, ничего не поделаешь. Хисук гордилась дочерью, однако не могла избавиться от мысли, что та навсегда останется для нее ценным, но больным пальцем.

– Давай помогу тебе, пока лапша варится.

– Хорошо. Я буду писать, а ты клади в конверт и заклеивай стикером.

Хисук методично следовала указаниям дочери: получала от нее рукописное приглашение, вкладывала в конверт и клеила красный стикер. Вышло не хуже готовых приглашений, которые продаются в магазине. Процесс оказался на удивление увлекательным.

– Мама, в следующей жизни я хочу стать мастером каллиграфии.

– Зачем ждать следующей жизни? Можешь заниматься каллиграфией после работы. Как хобби.

– Нет, нужно обязательно переродиться. Взгляни на мой почерк.

Несмотря на весь энтузиазм, писала Чуён не особо красиво: кривоватые буквы смешно плясали по строчке вверх-вниз. Хисук заливисто расхохоталась, не в силах сдержаться.

– Мам, а кем бы ты хотела стать в следующей жизни?

– Да просто жить так, как сейчас.

– Не хотела бы стать кинозвездой или бизнесвумен?

– Ну не знаю…

По телевизору в этот момент как раз показывали одного певца – частого гостя развлекательных шоу, которые Хисук с Чуён раньше смотрели. Он вдохновенно исполнял свои новые песни и зажигал на сцене.

– Может, неплохо было бы переродиться певицей.

– Почему?

– Через песни можно выразить все, что угодно.

Певца показали крупным планом: он с воодушевлением пел сентиментальные строки. Хисук, глядя на него, представила, как тоже без всякого стеснения говорит дочери обо всем, что накопилось у нее на душе. Смутившись от этой мысли, она почесала голову.

– Мама, кажется, лапша кипит.

Кастрюля подпрыгивала на плите. Хисук перестала фантазировать и встала:

– Совсем дырявая голова у меня стала. Чуть не выкипело все!

Наверное, сказывалось переутомление от работы. В последнее время Хисук часто забывала мелочи, однако о важном, к счастью, пока еще помнила, поэтому серьезных проблем не возникало. Но отдых ей явно был необходим. Она поспешно убавила огонь и перемешала содержимое кастрюли деревянной палочкой. Разваренная лапша плавала в воде и напоминала медуз.

Скоро раздался звонок, и Чуён бросилась к входу. Послышался громкий, энергичный голос Кихуна. Хисук вытерла руки кухонным полотенцем и направилась к двери.

– Теща, здравствуйте!

Кихун встретил Хисук лучезарной улыбкой, разулся и аккуратно поставил ботинки. Он избегал ярких вещей и носил простое, но опрятное пальто или куртку, а когда приходил к Чуён, надевал все лучшее из своего гардероба. Открытый лоб и округлые мочки ушей выдавали его молодость, как и у невесты. Избранник ее дочери. Хисук посмотрела на Кихуна и кивнула в ответ. Этот парень сделает ее дочь по-настоящему счастливой.

– Я приготовила лапшу, ты же поешь с нами?

– Конечно. Я принес десерт.

– Молодец. И посуду тоже ты моешь.

– Ха-ха, ну разумеется!

Кихун поставил на стол пакет со всевозможными сладостями, а Чуён проворчала, что зря он снова потратился. Хисук наблюдала за ними и надеялась, что, в отличие от нее, дочь сможет дольше насладиться дарованным ей теплом и гармонией. С тех пор как Чуён объявила о свадьбе, Хисук, глядя на нее, испытывала странную смесь тоски, печали и радости. С отъездом дочери жизнь не кончится, но казалось, словно вместе с Чуён уйдет что-то большее и невыразимо важное. В последние дни чувства Хисук сменяли друг друга, то накатывая волнами, то ускользая.

Даже у сваренной лапши был какой-то особенный, почти прощальный запах, отчего вдруг стало необъяснимо грустно.

* * *

Из-за избытка приправ лапша получилась насыщеннее обычного. На языке будто застывала солоноватая корка, но Кихун без тени недовольства опустошил тарелку.

Втроем они уселись на полу гостиной и занялись приглашениями: Чуён писала, Кихун вкладывал письма в конверты, а Хисук заклеивала их стикером. Где-то после двадцатого приглашения Чуён простонала, что у нее болит рука, и плюхнулась на диван. Кихун пошуршал в пакете со сладостями и вытащил пачку шоколадного печенья.

Хисук остановила его:

– Чуён такое не ест. Подожди, я принесу чонбёны.

Кихун уже открыл пачку и, удивленно глядя на невесту, спросил:

– Это же твое любимое?

Чуён положила в рот протянутое ей печенье. Хисук поразило, с каким удовольствием дочь его ела.

– Чуён любит сладкое, – сказал Кихун.

– Сладкое?

– Да. Намного больше соленого. После еды всегда тянется к шоколаду. На Белый день[4] она была в таком в восторге от подарка – прямо как щенок, который впервые увидел снег. Без зубов скоро останется.

Чуён шутливо похлопала себя по животу.

– Мама меня, похоже, не очень-то хорошо знает.

Эти слова ударили по Хисук, словно камни. Чуён и Кихун сидели рядом, делились друг с другом печеньем и болтали без умолку, а Хисук с дрожью смотрела на миску с чонбёнами и спрашивала себя: «Разве не их моя дочь любит больше всего?»

Хисук глядела на коричневые сладости в прозрачной упаковке. Чуён ведь точно радовалась, когда ей приносили чонбёны. Никогда не отказывалась, уплетала за обе щеки.

Вдруг вспомнилось, как она, вернувшись домой с чонбёнами, повторяла маленькой дочери:

– Дешево, и к тому же порция большая.

Если подумать, дочка ведь никогда не просила ничего конкретного. Наверное, Чуён нужно было не столько лакомство, сколько мамина забота – чтобы та подумала о ней, выбрала в магазине что-то особенное.

Только теперь Хисук поняла: пока она прятала свои чувства, Чуён делала то же самое.

Она обернулась и увидела, как счастлива сейчас ее дочь. Сидит рядом с любимым человеком и наслаждается любимыми сладостями. На лице играет мягкая, как тающий в весенний день снег, улыбка, голова слегка наклонена. Неужели ее дочери пришлось так рано повзрослеть? От осознания этого сердце Хисук учащенно забилось.

Чуён и правда была ее больным пальцем.

* * *

Утро, несколько дней спустя. Чуён и Кихун были по уши заняты подготовкой к свадьбе. Хисук знала, что дочь вернется домой позже обычного, и решила, что сегодня – удачный момент.

На этот раз Хисук сама попросила выходной. К счастью, в эту смену работало достаточно сотрудников, и ее быстро отпустили. Хисук по привычке взяла чонбёны в кондитерском отделе своего супермаркета, а потом заглянула в магазин товаров для выпечки, чтобы купить шоколад, сливочное масло и свежие сливки.

– Простите, у этого шоколада немного другой состав. Его будет сложнее растопить. Вам подойдет?

– Он что, плохой?

– Нет. Это премиальный шоколад с выраженным ароматом какао, но его придется долго растапливать на водяной бане и только на слабом огне.

– Значит, он самый качественный?

– Верно.

– Тогда я его беру.

Продавец еще раз предупредил, что выбранный ей шоколад плавится медленнее других, но Хисук это не остановило: времени у нее было полно. Напротив, она радовалась, что приготовит десерт из наилучших ингредиентов. Сегодня Хисук хотела, пусть и с опозданием, показать Чуён свою любовь.

План был прост: приготовить чонбёны с шоколадом в знак извинения за все свои ошибки. Согласно рецепту из интернета, готовый крекер нужно всего лишь полить растопленным шоколадом – ничего сложного, а сливки и масло сделают вкус еще насыщеннее. «Прости, что не пыталась узнать тебя лучше», – именно это должно было сказать угощение ее дочери.

Дома Хисук поставила на огонь кастрюлю для водяной бани, высыпала в нее шоколад, рядом разложила все необходимое: хлопковые прихватки и деревянные столовые приборы. Шоколад, как и предупреждал продавец, таял медленно, а пока Хисук гладила платье, подаренное Чуён.

«Как она угадала, что я люблю именно этот цвет?»

В отличие от нее, дочь прекрасно знала вкусы матери. Это трогало и в то же время огорчало.

Хисук представила, как надевает нарядное платье, чтобы сфотографироваться вместе с Чуён и Кихуном. В этот момент радость перевесила печаль, и, хотя чувство вины перед дочерью никуда не делось, на лице Хисук появилась теплая улыбка.

«Посмотреть Ютьюб, что ли?»

Хисук закончила с глажкой и прилегла на диван отдохнуть. Вдыхая аромат шоколада, доносившийся до гостиной, она включила десятиминутное видео, которое, по словам ее коллег, было очень забавным. Хисук смеялась и ощущала, как напряжение и усталость покидают мышцы.

Вечерело, с балкона доносился легкий ветерок. На игровой площадке жилого комплекса шумно резвились дети. День стоял спокойный и теплый. Когда до конца видео оставалось около трех минут, Хисук прикрыла глаза.

«Как же здорово отдохнуть от работы».

Тело стало легким и невесомым, словно сахарная вата, погруженная в горячую воду.

* * *

Интересно, сколько прошло времени? Видео закончилось, экран телефона погас. Хисук очнулась от полусна.

«Чем это пахнет?»

Повеяло жаром. Почувствовав недоброе, Хисук резко села и взглянула в сторону кухни – перед глазами мелькнул огонь.

Она вскочила, но поздно: огонь разгорелся настолько, что его уже так просто было не потушить. Хисук прилегла всего на десять минут, но проспала целый час, за это время огонь перекинулся с газовой плиты на прихватки и деревянные приборы. Когда из окна подул теплый ветер, пламя усилилось и быстро охватило всю кухню: вспыхнули сухие тряпки и скатерть, затем стулья и стол. Старая техника, все еще подключенная к электросети, внезапно заискрилась, огонь заплясал ярче. Сонливость Хисук как рукой сняло.

«Что же теперь делать!..»

Хисук в полной растерянности металась по комнате, не зная, как следует поступить. Захлопнула окно на балконе, потом попыталась набрать 119[5], но руки так дрожали, что она несколько раз выронила телефон.

Пламя все разгоралось и уже норовило вырваться из кухни в гостиную и другие комнаты. Диван, на котором только что лежала Хисук, представлял главную угрозу. Большой, с тканевой обивкой, – очевидно, если он вспыхнет, сгорит вся квартира. Хисук подняла телефон. Она понимала, что нужно срочно звонить в службу спасения, но, охваченная страхом, принялась сбивать пламя одеждой или одеялами, как показывали в фильмах. Однако, в отличие от кино, это не помогло. Дом тем временем заполнился черным дымом. Боль в голове Хисук нарастала.

«Так, нужно сообщить о пожаре и выбираться отсюда. Спокойно, без паники!»

Понимая, что больше ничего сделать не может, Хисук набрала 119, спешно обулась и выбежала из квартиры. Она трезвонила в двери соседей. Неожиданно водопадом хлынули слезы.

– Это ваша соседка из четыреста второй квартиры! У меня дома пожар! Спасайтесь, оставаться здесь опасно!

– Пожар?!

Соседи в испуге кинулись из своих квартир. Пытались справиться с пожаром огнетушителем, но не знали, как им нужно пользоваться, и только суетились. В это время из квартиры Хисук повалил черный дым. Ошеломленных соседей охватил ужас.

– Спускаемся на первый этаж! Пожар такой сильный, что сами мы его не потушим.

Соседи, еле успокоив Хисук, вместе с ней эвакуировались на первый этаж. Постепенно все коридоры заволокло густым едким дымом. Хисук снимала эту квартиру давно. Времена тогда у нее были тяжелые, удачно подвернулся недорогой вариант. Тогда Хисук не обратила внимания на слова агента по недвижимости о том, что пожарная часть находится далеко отсюда. Теперь она об этом жалела.

Нельзя было ей дремать. Или следовало хотя бы выключить перед этим плиту. Хисук мучила совесть. Она пыталась убедить себя, что все хорошо, хотя бы никто не пострадал, но потом вспомнила о ценных вещах, оставшихся дома.

«Ох, свадебные приглашения Чуён!»

Дорогие сердцу приглашения, над которыми они корпели втроем с Кихуном. Приглашения, в которые Чуён вложила всю душу и сердце, выкроив время в своем плотном графике. Теперь это все обречено исчезнуть в огне. В гостиной осталось и платье, подаренное дочерью. У Хисук перехватило дыхание.

«Нет, нельзя… Столько стараний насмарку…»

Хисук представила, как пламя превращает приглашения в пепел. Телевизор, выбранный после стольких поисков, шкаф, приобретенный с рук, двустворчатый холодильник, на покупку которого она с трудом решилась, – пусть горят себе. Это всего лишь вещи. Но она не хотела оставлять на растерзание огню свадебные приглашения, которых касались руки Кихуна и Чуён. Обычная стопка бумажных листов, что за считаные мгновения вспыхнет и исчезнет без следа, была ей важнее всего. Листов, которые можно купить за гроши и напечатать заново тысячами экземпляров в типографии. Сами по себе приглашения ничего не стоили, но на глупости человека толкают отнюдь не великие вещи, а самые незначительные. В них таится то, что заставляет нас терзаться и страдать. Хисук посчитала, что бросить эти приглашения – значит лишить Чуён новообретенного счастья. А Хисук не хотела ранить дочь и потому развернулась обратно.

– Куда вы идете?

– Нужно кое за чем вернуться!

Соседи попытались остановить ее, но безуспешно. Хисук уже была далеко. Люди с опозданием последовали за ней, чтобы поймать на подъеме по крутой лестнице, но, испугавшись пепла с дымом, сдались.

Хисук закрыла нос и рот рукавом и вошла в свою квартиру. Огонь разгорелся гораздо сильнее. Ноги подкашивались, но комната Чуён располагалась совсем близко, недалеко от входной двери.

«Я лишь заберу приглашения, и всё…»

Только это, и больше ничего. Хисук пробралась в комнату Чуён. Стояла темнота, все заполонил дым. Потирая воспаленные глаза, она с трудом нашла пакет с пачкой приглашений. Уже практически выбравшись, заметила на гладильной доске платье.

«И его тоже заберу!»

Хорошо, что оно было близко. Хисук сунула в пакет подарок дочери. Вдруг голова заболела так сильно, словно была готова расколоться на части. Горло сдавило, перехватило дыхание. Она непроизвольно сделала глубокий вдох, чтобы прийти в себя.

«Осталось всего лишь выйти наружу…».

Кашель душил ее. Пакет – символ ее любви к дочери – торопил Хисук поскорее убраться отсюда. Это лишь усиливало тревогу. Хисук судорожно глотала воздух. Внезапно обрушилось давление, ее словно ударили по затылку. Хисук зажмурилась. Охваченная странным ощущением – будто что-то выскальзывает из тела, она почувствовала, как подкашиваются ноги. Хисук попыталась пошевелиться. Входная дверь была совсем рядом. Шаг за шагом Хисук двигалась вперед. Зрение помутнилось, в горле пересохло. Мысли путались. С каждым приступом кашля едкий дым проникал все глубже, затуманивая разум, но сдерживать кашель ей не удавалось.

«Все наладится, надо просто выбраться отсюда».

Из скромного, маленького дома. Хисук провела в этой квартире добрую половину своей жизни, но она не позволит этому месту помешать ей воссоединиться с любимой дочерью.

Только вот тело Хисук больше не слушалось.

* * *

Вынырнув из образов чужой жизни, я обнаружила, что в реальности не прошло и часа.

– Ну как, теперь понимаете?

Поспешно отпустив руку женщины, я вгляделась в ее лицо. С виду обычный человек… Что сейчас произошло? Это какое-то волшебство? Иллюзия? Или, может, я от усталости потеряла связь с окружающим миром?

Нет. Для наваждения эти мгновения были слишком живыми. Словами сложно объяснить. Боль и грусть наполнили каждую клеточку моего тела, сердце будто что-то сжимало. Хисук пояснила:

– Говорят, если отведать здесь угощение, то переродишься в того, кем хочешь стать в следующей жизни. Сегодня последний день, когда я могу это сделать. Мне необходимо съесть чонбёны до полуночи.

– Переродиться?

– Да. «Хвавольдан» – это место, где души умерших находят последнее утешение. Кто-то посоветовал мне прийти сюда.

Скажи такое случайный человек, я бы сочла его сумасшедшим. Но не в этот раз. Я посмотрела на ноги Хисук. Она не отбрасывала тени, следовательно, была мертва. Значит, ей можно верить. Она поведала мне историю всей своей жизни, и продолжать сомневаться значило бы оскорбить умершую.

Я взглянула на часы: до полуночи осталось совсем немного.

– Я сейчас же приготовлю чонбёны с шоколадом.

– Спасибо. У меня мало времени, поэтому постарайтесь, пожалуйста, поскорее.

Я бросилась на кухню. Смешала растопленное сливочное масло с разрыхлителем и миндальной мукой, взбила яичный белок и сахарную пудру, но не до образования пены. Соединив обе смеси, слепила шарики. Поскольку чонбёны должны быть хрустящими, я раскатала тесто как можно тоньше и отправила в заранее разогретую духовку на десять минут.

– Чем это воняет?

– Ой! Подгорело!

Ох. Крекеры получились такие тонкие, что сгорели, а из-за трещин, появившихся в процессе запекания, развалились на кусочки. Со лба у меня ручьями тек пот, словно я сама только что побывала в духовке. Взглянула на часы – уже 11:30.

– Не волнуйтесь. Все будет в лучшем виде, ха-ха-ха!

В обществе, чтобы выжить, нужно уметь пускать пыль в глаза. Я попыталась скрыть дрожь в голосе и с невозмутимым видом снова принялась за тесто. Если в первый раз оно было тонким, как картофельные чипсы, то сейчас я раскатала его потолще и уменьшила время выпекания до восьми минут.

К счастью, вторая попытка увенчалась успехом. Следующий шаг – шоколадная глазурь. Конечно, она не передаст ни тех искренних чувств, которые покойная не успела выразить дочери, ни той теплоты, что дочь хранила в своем сердце, но я решила вложить в глазурь всю душу. Растопленные на водяной бане кусочки шоколада превратились в мягкую однородную массу. Аккуратно, с помощью кондитерской кисти, я нанесла ее тонким слоем на чонбёны, стараясь покрыть их равномерно, чтобы вся поверхность крекеров пропиталась невысказанной материнской любовью.

Но чонбёны опять развалились.

– Скоро будет готово? До полуночи осталось пятнадцать минут.

– Ха-ха-ха! Говорят, что ожидание делает десерт вкуснее.

– Впервые о таком слышу.

– Просто поверьте мне на слово. Ха-ха-ха!

От волнения пот лился ручьями. Я снова тонко раскатала тесто, пропекла крекеры в духовке и приступила к глазури. На этот раз я макала чонбёны прямо в растопленный шоколад, чтобы не наносить его кистью и в очередной раз все не испортить.

Вот почему важно учиться методом проб и ошибок. Я глянула на электронные часы: было 11:58:30. Нет-нет! Гостья должна успеть съесть чонбён до полуночи. Я схватила один и в панике выбежала из кухни. Завязка фартука зацепилась за дверь, и в попытке высвободиться я потеряла еще несколько драгоценных секунд.

– Готово! Ешьте скорее.

– Так, давайте…

– Вот!

11:59:57! Женщина откусила шоколадный чонбён, и тонкий крекер с хрустом разломился на части. Только тогда напряжение наконец отпустило меня.

– Хух, успели. Как вам на вкус? Устраивает?

– Очень сладко. Дочери должно понравиться.

Хисук счастливо улыбалась. Я с облегчением сложила оставшиеся чонбёны в прозрачный пакет, но она не стала их забирать, а лишь посмотрела на меня.

– Что-то не так?

– Я съела кусочек. На этом моя задача выполнена. Остальное я бы хотела передать дочери. Девушке с красной родинкой на указательном пальце.

Я не могла знать, ни где живет дочь Хисук, ни тем более как она выглядит. Мне что, броситься ее искать? Вот так, с бухты-барахты? Хисук, видимо, хотела попросить меня именно об этом, и я уже собиралась отказать, как вдруг послышалось:

– Мяу!

Я уже видела эту черную кошку, когда пришла в лавку. Как только Хисук открыла дверь, кошка прошмыгнула внутрь и мгновенно схватила зубами пакет с чонбёнами.

– Эй, животным такое есть нельзя!

Однако кошка и не собиралась ничего есть, а подошла к женщине, и та не пожалела ласки. Кошка уткнулась мордой ей в живот. В этот момент лицо Хисук просветлело.

– Эта кошка говорит, что передаст пакет.

– Кошка?

– Да. Как только она меня коснулась, я увидела грядущий сон дочери. Сон, в котором мы с ней вместе едим чонбёны.

Она погладила кошку по мордочке:

– Передай, что я всем сердцем любила ее. Очень сильно любила, и что мне очень жаль.

Кошка сверкнула золотистыми глазами и выбежала из магазина с пакетом сладостей в зубах. Замерла на секунду – и тут же растворилась без следа, как свет потухшего фонаря в ночи. Похоже, в колокольчике у нее на шее скрывалась сверхъестественная сила: кошка передвигалась необычайно быстро. Неужели правда отправилась в сон дочери Хисук?

– Эти чонбёны такие сладкие, что все пережитое мной теперь тоже кажется сладким.

– Вот и хорошо.

– Вы меня извините, пожалуйста.

– За что же?

– Я мертва, поэтому не могу дать вам денег. Но я заплачу тем, что мне дорого.

Не может дать мне денег? Какая-то благотворительность получается! Но не предъявлять же земные требования к мертвым. Это было абсурдно и нагло, Хисук, в конце концов, нуждалась в утешении. Она, будто прочитав мои мысли, вздохнула с облегчением. Когда-то Хисук была матерью, работала в супермаркете, дарила любовь, а теперь от нее остался лишь бледный образ.

Перевалило за полночь. Я с радостью позволила бы Хисук еще немного побыть здесь, в мире живых, но она уже стояла у стеклянной двери. На лице царило полное умиротворение.

– Уже уходите?

– Да. Мои дела здесь закончены.

– И никаких сожалений?

– Не о чем мне жалеть. Я довольна. Не важно, как все сложится в следующей жизни, но я была бы не прочь стать певицей.

– Удивительно. Обычно людям труднее смириться с собственной смертью.

– Может, но я понимаю, почему мне пора попрощаться с этим миром.

– Почему же?

– Это секрет, доступный только мертвым.

Зазвенел колокольчик, и дверь распахнулась. В одно мгновение Хисук исчезла, развеявшись по ветру. В воздухе, словно рассыпанные искры, дрожали всполохи света. В дуновении ночного ветерка чувствовался легкий аромат гортензии – будто гуляешь по цветущему саду посреди ночи.

Я сама почти ощутила на языке сладость шоколадного чонбёна и помахала рукой на прощание.

Когда я вернулась в магазин, на прилавке что-то лежало. Это было платье с гортензиями, в котором Хисук пришла сюда.