❝ Один из признаков посредственности — беспрестанная болтовня ❞

Лабрюйер

Медей нервно дергал головой и только успевал поворачиваться к тому или иному коллеги, когда люди вспоминали очередную его странность и с тихим злорадством били ей наставника, словно неудачного вора запинывал весь честной народ.

— Говор меняется со временем, я слишком много общался со всякими проходимцами, гм, то есть, я хотел сказать, мошенниками… мерзавцами? Ах, конечно же, учениками! Ну и самые доступные свитки почему-то варварские…

— Потому что они самые бесполезные, — буркнул уже основательно окосевший Аристон.

— Вещие сны вам тоже после свитков снятся? — насмешливо спросила Пенелопа.

— Нет, они были всегда, сколько себя помню, — нервно ответил Медей.

Врать — так уж напропалую.

— И навыки психической защиты вы тоже умели всегда?

— И поведение ничуть не поменялось!

— И достать редкий артефакт за сутки он тоже всегда мог!

Саркастические комментарии наставников сыпались на него со всех сторон. Постепенно они становились все злее и злее, а Медей начал чувствовать, как он все глубже вязнет в паутине лжи, которую сам же и сплел. Следовало как-то переломить ход разговора, иначе их невинная беседа обязательно продолжиться в застенках.

— Чересчур много странностей за жалкий месяц. Вам так не кажется, наставник Медей? — с фальшивой мягкостью резюмировала Пенелопа, — подозрительно похоже на один из видов одержимости или нечестивого контракта. Прошу, развейте наши сомнения. Магия ничего не дает, иначе мы бы с вами и вовсе не разговаривали, а ритуал Чистых Намерений вы бы не прошли ни сейчас, ни год назад, ни во время зачисления на должность.

— Мы, конечно, можем организовать более тщательную проверку: тонкого тела, таланта, использовать автомат Проницательного Луча и высветить им душу, найти Шепот Сфинкса и задать вопрос… — Демокрит перечислял все эти способы скучным, размеренным тоном ленивого торговца перед бедным покупателем.

И от этого Медею становилось совсем уж не по себе. Тем более, что парочка вариантов безобидными отнюдь не являлись, а проверки души, в отличие от всех остальных, могли оказаться способны выявить несоответствия или вовсе указать на подлог.

— Я не вижу причин использовать на наставнике Медее эти методы… Пока, — голос Немезиса резанул по ушам неким слабым эхом, потусторонним искажением, разницей, создаваемой избыточным давлением мощной, разрушительной магии вокруг него.

Медея передернуло, но потом он понял смысл его слов и не смог сдержать облегченный вздох.

— … Пока он не даст повода и не сможет объяснить некоторые свои поступки, — бесстрастно закончил Суверен.

«Ах ты, собака сутулая! Чтоб тебе молнией башку прогрело! Чтоб все яблони в мире посдохли, лишь бы не снабжать тебя новым топливом! А-а-а, хрен с ним. Пока сосредоточимся на коллегах».

— Не волнуйся, Медей. Никто тебя не обвиняет и не подозревает, — улыбнулась Киркея и погладила его по предплечью, — по крайней мере, ни в чем серьезном, — подмигнула она.

— Мы просто хотим узнать тебя получше. Понять, что с тобой случилось за такой короткий срок…

— Что случилось со мной? Что ж, я отвечу, — тихий трагизм в его голосе заставил утихнуть даже пьяное бормотание Аристона и хруст сельдереем демона Зу, не говоря уже об остальных преподавателях.

— Я был на войне, что съедала наш мир… — нараспев произнёс Медей.

Свинцовая, русская тоска в его голосе мягко обволакивалась застарелой болью и нотками скорби.

— Услышал вблизи я стихи Аристона… И крик мой затих, я катался в пыли… Пощады просил до последнего вздоха… — Медей пропел эти строки с трагизмом молящего о смерти, как о спасении.

Затем он всхлипнул, задрожали губы, затрепетали ресницы и опустились плечи. Медей закрыл лицо руками и сдавленно произнес:

— После этого… После той чудовищной пытки, я так и не смог стать прежним… Проклятый и забытый, я скитался по замку и даже стигма не признала во мне наставника…

— Ах ты низложенный всем Священным Отрядом мужеложец!.. — взревел обиженный в самое сердце водонагреватель в тяжелой, мраморной тишине.

Коллеги тяжко вздыхали, отводили глаза, опускали голову. Каждый из них уже пережил то, о чем говорил Медей, но всегда с кем-то, в толпе. Не один на один, когда вся мощь, вся ярость врожденного антиталанта Аристона обрушивается на тебя, как девятый вал на беззащитную галеру.

Последний, между тем, полез с ногами на стол, лишь бы добраться до гнусного лицемера, что хвалил его в тот день, а сейчас использует как предлог, чтобы оправдать свою смену личности.

— Ах, все мы знакомы с великой силой искусства. Однако каким образом простые стихи придали вам столько храбрости, дали изобретательности, но отняли всякий стыд, совесть и чувство страха перед последствиями? — скептически произнес старик, пока мимо него пролетали тарелки, вилки и кубки, задетые обезумевшим водонагревателем.

— А-а-а, мерзавец, вредитель, нечисть поганая!..

«Не вынесла душа поэта позора мелочных обид», поэтому оскорбленного пиита бросилось держать сразу несколько человек, а Медей все продолжал, будто не слышал:

— Я видел-, я слышал такое, что вам, наставник Демокрит, и не снилось. Атакующие корабли, пылающие над Орионом; Лучи Си, разрезающие мрак у ворот Тангейзера. Жуткий, скрежещущий звук оскверненной поэзии. Тяжелый запах крови из каждого отверстия в теле. Хруст, с которым ломаются ногти, когда тело бьется в агонии на грязном полу. Все эти мгновения затеряются во времени, как… слёзы в дожде… И тогда я понял: пришло время умирать…

Он поднял голову, устремил усталый взгляд поверх сложных, мятущихся, сомневающихся, скорбных и подозрительных лиц коллег. Туда, на пронзительную, далекую синеву майского неба, что манила его за собой сквозь ломкие слюдяные сколы окна.

Где-то там свободные птицы, избавленные от страданий человеческого разума, расправили свои белые крылья, чтобы вознести чужие молитвы до самого подножия Небесных Чертогов. Где-то там, в далеких краях, никто не слышал этого чудовищного глумления над самой сутью человеческой жизни, над искрой разума, над той хрупкой эссенцией души, что превращала хищных обезьян в нечто большее, чем очередной зверь…

— Я щас ему эти Лучи Си пропихну вместе с двухлитровой амфорой по самый Тангейзер!.. — ревел где-то далеко-далеко, в оскверненном, запятнанном мире шумный глас бытовых приборов.

— На волю душу выпускаю / при светлом празднике весны, — тихо прошептал он слегка переиначенные строки Пушкина и улыбнулся коллегам мягкой, печальной улыбкой человека, что уже смирился со своим скорым концом.

«Безжалостного» поэта уже держала половина остальных коллег, пока ученики за ближайшим столом нервно хихикали от театра одного актера. Они жадно ловили каждое слово, но слышали, в лучшем случае, одно из пяти, поэтому им серьезно не хватало контекста. Впрочем, сам факт, что Медей со скорбным лицом толкает речь, а наставник Аристон чуть ли не пену от бешенства пускает, располагал к совершенно однозначным выводам.

— Опять наставник Медей издевается над кем-то… — чуть ли не хором заключили студенты.

— Хватит этой патетики… — голос блондинки пытался обрести привычную твердость, но ей не хватало решимости, не хватало безжалостности, как и любому другому наставнику за этим столом.

Каждый из них ощутил действие стихов Аристона на самом себе. Каждый из них знал, какого это — слушать стихи про копрофага Демотика.

— Я был там, наставница Пенелопа. Это было ровно три тысячи ле-, часов назад… Я знал, что уже умер, я шел к вратам Тартара, но в моей руке не оказалось монеты — Харон не пустил меня дальше… Наш наставник Аристон не знал ни жалости, ни милосердия — он откачал меня, чтобы продолжить свои ужасные зверства…

Из прекрасных глаз Киркеи катились слезы. Алексиас горячо кивал головой, сочувственно хлопал его по плечу. Демон Зу подарил ему обгрызенный кусок сльдерея. Фиальт всхлипывал и тер глаза. Остальные просто горячо осуждали наставника Аристона и подозрительно косились на Медея. Впрочем, как и всегда.

— ОН СТАЛ ТАКИМ ЕЩЕ ДО МОЕГО ВЫСТУПЛЕНИЯ!!! — кричал Аристон пополам с пьяными слезами и соплями чистой ярости, что текли по его лицу и ниспадали в бороду, точно водопады Элизиума в цветущую долину.

— Раз наставник Аристон так говорит… — неуверенно произнесла Колхида.

Она отводила глаза от Медея, не желала встречаться с ним взглядом. Ее мучил некий фантомный, неопределенный стыд, но скепсис все равно победил.

— Это не объясняет ваших странностей. П-придумайте другое оправдание!..

— О, прекрасная Колхида, у вас нет сердца, если вы так пренебрежительно отзываетесь о моих безысходных мучениях…

«Бессердечная» рыжуха отвела глаза.

— И-и все же найдите другое объяснение…

— Хорошо, — грустно кивнул Медей, — я расскажу.

Он снова затянул заунывным голосом:

— Я был на войне, что съедала наш мир… в мученьях познал я всю горечь бесчестья… Проклятый навеки, позор я испил… Поруган и попран был мой светлый образ…

Шлепок ладони по собственному лицу сразу нескольких преподавателей, а также тяжкие вздохи и закатывание глаз едва не сбили его патетическую элегию, но он продолжил цедить сквозь зубы хриплым, униженным голосом роковое признание:

— Я был беспечен. Я пришел в терапевтирион в поисках помощи и утешения. Я восхищался и благоговел перед его прекрасной обитательницей. Я молил о помощи и о милосердии, но нашел, — он всхлипнул и опустил голову, — но нашел лишь… О, какое вероломство! Какое бесчестье, какое унижение и боль. Я… я… нет, простите, мои добрые, мои невинные коллеги, я не могу произнести вслух даже самую малость правды о таком чудовищном надругательстве…

Медей закрыл лицо руками, точно обесчещенная девица, но потом отнял одну и как бы невзначай потянулся к своей заднице, чтобы отпрянуть на полпути, как бы испуганно и стыдливо…

От этого жеста передернуло всех мужчин, включая слепого Демокрита и демона Зу. Женщины же просто пялились на него с открытым ртом, вытянутыми лицами и гаснущей надеждой на обман в своих прекрасных глазах.

— О, Медей, мне так жаль… — Киркея снова заплакала и мягко, деликатно, словно принцесса умирающего рыцаря, обняла Медея, легонько прижала голову к своей груди, принялась поглаживать по волосам.

— Никто, — он всхлипнул, — никто никогда больше не выйдет за меня замуж после такого… такого… — спазм перехватил его горло.

Медей передернулся всем своим телом, заскрипел зубами в пустом, бессильном отчаянии, вырвался из уютной, материнской хватки Киркеи, а после рухнул в кресло и обхватил руками плечи, дрожа от травмирующих воспоминаний.

— Что вы имеете в виду?.. — с ужасом прошептал Фиальт.

Никто из них не хотел знать эту горькую, отвратительную правду. И все же Медей должен сказать. Должен предупредить их. Как коллега, как друг, как… как жертва, что пережила уже достаточно страданий. Предупредить их — и плевать на гордость, на унижение, на презрение или низменную жалость. Лишь бы эта трагедия больше никогда не повторилась. Лишь бы другие учителя или ученики не познали той скорби, той мучительной боли, того бессилия и унижения, которым он заплатил за свои былые ошибки…

— Она сказала, что я стану сильнее, но какой ценой?.. — прошептал он.

Бах!

— ЦЕНОЙ МУЖСКОГО БЕССИЛИЯ, ЕСЛИ ТЫ НЕ ПРЕКРАТИШЬ ГОВОРИТЬ СВОИ ЛЖИВЫЕ, МЕРЗКИЕ ГАДОСТИ!!! — завизжал подозрительно знакомый голосок со стороны входа в зал.

Там уже стояла великая врачевательница, а вокруг нее распадались искры и истончались нити остаточной магии.

«Блин, эта месугаки что, телепортироваться умеет? А-а-а, как же невовремя!!! Я ведь почти снял вопрос с повестки дня. По крайней мере, до завтра. А там у меня бы осталось достаточно времени, чтобы подумать и как следует подготовиться»

Эскулап тяжело дышала, лицо покраснело от гнева, указательный палец вытянут в сторону Медея в обвинительном жесте.

— Он все врет!

— То есть, м-м-м, не было никакого, гм, покушения на честь? — неловко уточнил Алексиас нехарактерным для него тоном, нервным и излишне тихим для этого громогласного гиганта.

Тишина стала почти осязаемой. Все взгляды скрестились на полубоге. Каждый ждал ее ответа, жадно ловил любой, хоть сколько-нибудь маленький жест, знак, намек. Любопытство, нет, исступленная жажда истины искрила в воздухе, точно упавший на землю высоковольтный кабель.

Эскулап открыла рот… покраснела, закрыла его, палец опустился.

— Э-это не то, о чем вы подумали, — слегка запнулась она.

— О-о-о, — хором прошептала толпа студентов и самые тугоухие или нерасторопные принялись жадно тормошить своих более осведомленных товарищей.

Глаза самих наставников округлились, лица побледнели, а руки сами потянулись к своим наиболее деликатным частям тела.

«Ага, раз ворвалась сейчас, значит подслушивала разговор до этого. Хм, в пиршественном зале есть зачарованная дырка… ага, есть. Эскулап ее зачаровала? Зачем? Ладно, не важно. Может, она просто была здесь в зале. Например, под невидимостью. Тогда вопрос: как долго она стояла…» — размышлял Медей над насущным для него вопросом, пока вокруг стоял ор, гам и творилось полное безумие, где все пытались перекричать друг друга, размахивали руками и чуть ли не прыгали на месте от таких сочных сплетен.

Впрочем, Эскулап быстро восстановила порядок парочкой небрежно сделанных пасов. Правда, ужас, с которым большая часть парней полезла под стол, прикрывая ладошками задницу, настроения ей отнюдь не прибавил.

— Тебе придётся дать другое объяснение!!! — полубог стремительной, рваной походкой подошла к преподавательскому столу и прорычала это ему в лицо, шипящие змеи с посоха щелкнули клыками рядом с его тонкой шеей, — если только ты не думал зайти еще дальше и додумать подробности!

— У меня и в мыслях не было. Просто легкая, дружеская шутка, ха-ха-ха, неловко рассмеялся он отводя взгляд.

Вслед за ним отвели взгляд все остальные наставники, лишь Немезис продолжил хрустеть яблоками. Однако даже он начал делать это тише и деликатнее.

— Тогда попробуй ещё раз. Теперь без своих шуток, — если бы сарказм мог менять состав слюны, то люди во всем зале давно бы отравились ее миазмами. Эскулап бы хватило только открыть рот.

— Кхм-кхм, — Медей прокашлялся, обвел сотрапезников нервным взглядом, но его надеждам не суждено было сбыться — каждый из них следил за ним подозрительным, настороженным взглядом собаки, что уже затравили зайца на охоте, но еще не успели вцепиться ему в горло.

Учитывая то, что на лицах большинства все еще остались следы смущения и сочувствия, картина получалась несколько сюрреалистичной. Точно людоеды плачут о тяжкой судьбе своей жертвы.

— й-Я был на войне, что съедала наш мир… — протянул он все с той же интонацией, но нервно запнулся в начале.

— Я его сейчас убью!!!

— Наставница Пенелопа!.. — милосердная Киркея быстро перехватила ладонь злой, как тысяча д’Артаньянов блондинки, и едва-едва успела прервать начало заклинания.

— Медей… — укоризненно протянула волшебница, — хватит нас дразнить. Иначе у наших мальчиков и правда закончится терпение, — лукаво закончила она.

Мальчики рядом и впрямь не выглядели образцами спокойствия. Столешница трещала под пальцами переразвитых качков имени Лёхи водонагревателя, Демокрит так сдвинул кустистые брови, что стал похож на победителя турниров ММА, и даже обычно веселый Фиальт улыбался ему дерганной, кривой ухмылкой человека, что взял билеты на Уральских Пельменей, а попал в кастрюлю.

— Кхм, кхм…

— Если ты ещё раз начнешь свой рассказ с войны, на которой ты был, я отправлю тебя прямо к Аресу, чтобы ты как следует набрался опыта, — прорычала Пенелопа.

— Ах, какие вы нетерпеливые. Я ведь уже триста раз мог завершить свой рассказ, но вечно кто-то перебивает, — Медей пожал плечами с самым невинным видом и обиженно надул губы.

— Кто-нибудь, убейте уже этого ублюдка, даже мне надоело слушать эту чушь, — уловил он шепоток одного из учеников.

— Я готов сам уйти на войну, лишь бы не слышать в четвертый раз, как он там был…

— Ты думаешь, великая Эскулап действительно его, ну, п-о-к-у-с-и-л-а-с-ь на то самое?

— На честь и непорочность?

— На чистоту и невинность!

Девицы захихикали.

— А ведь он и правда убегал от нее в терапевтирионе!

— О-о-о-о-о!

«Смейтесь-смейтесь, ихтиандры, пока можете. Меня это не трогает. Не до жиру, лишь бы живу. Не было таких унижений, на которые бы не пошли Медеи, чтобы убрать от себя подозрение во всякой гадости!»

— Вам самому не надоело морочить нам голову, наставник Медей? — спросил его Демокрит, — просто поделитесь своей настоящей историей.

— Обе мои истории абсолютно правдивые.

Коллективный вздох почему-то вышел сочувствующим, а не раздраженным, как в любое другое время.

— Однако они не имеют отношения к делу. И почему вы вдруг перешли со стихов наставника Аристона на деву Эскулап и ее чудовищные эксперименты?

— Какие-такие эксперименты⁈ — зашипела она не хуже змей на своем посохе, — я великий целитель! В чем вы сами сможете убедиться, если-

— Я полностью здоров!.. — взвизгнул Фиальт, напряжённо засмеялся и вытер выступивший на лбу пот.

— Насссставник Медей! Это вы во всем виноваты! — она все же ударила его посохом, однако успела достаточно быстро качнуть его обратно, чтобы змеи не успели впиться в него клыками.

— Ах, и правда я так виноват, так виноват… перед тобой, мой прекрасный товарищ Аристон! — патетически произнес Медей.

Хмурый, смятенный и смущенный Аристон что-то согласно гугукнул в иссопливленную бороду, после чего потупился и с надеждой посмотрел на приятеля.

А Медей быстро продолжил, пока Эскулап не успела набрать в лёгкие побольше кислорода и устроить ему банный день в Освенциме:

— А в качестве извинения я произнесу короткую поэму! — выкрикнул он придурковатым голосом на пределе громкости, а затем опустил ногу на стул, вскинул голову и повернулся лицом к студентам.

На секунду зал замер в оглушительной тишине.

Шурх…

— БЕЖИМ!!!

А затем третьекурсники разом ломанулись к выходу.

Они сидели дальше всех, у самого входа и мало что могли понять из происходящего за преподавательским столом. Но вот момент наставника Медея, которого благодарил Аристон перед своей стихотворной минутой чистой агонии, они заметили чуть ли не первее всех.

А тяжелый опыт трех лет обучения в Академии Эвелпид научил их быстрой реакции на любую угрозу.

— Быстрее, быстрее!!!

Остальные студенты только хлопали глазами. На лицах самых расторопных проступало понимание, они начали вскакивать из-за столов, но все они безнадежно отстали от своих старших товарищей.

Не прошло и десяти секунд, как последний из третьекурсников скрылся за дверью и громко захлопнул ее прямо перед носом какой-то менее расторопной девицы со второго курса.

Она дернула ручку. Дверь не открылась…

— А-а-а-а…

Бум!

Скриии~

Налетевшая масса принялась ломиться в дверь, царапать жестокое, равнодушное дерево, изрыгать проклятия в адрес предателей…

— А ну сели на место! — рыкнула Пенелопа.

Медей услышал невнятный шепот, сверкнула магия…

Они вернулись обратно с понуро склоненными головами, идущие точно на собственную казнь.

«А вот это выглядело даже немного обидно. Взяли и перенесли свои ожидания с Аристона еще и на меня. А я не такой! Какой угодно, но не такой!!!»

— Итак, маленькая ода извинения перед моим талантливым другом. Кхм-кхм.

— Я скажу с точки зрения вечности

Пред которой мы все холопы

Нет, не будет счастья в отечестве

Где сменяли поэта на жопу!

Медей продекламировал громко и с чувством, с толком, с расстановкой. И без любых афтершоков, свойственных поэзии самого водонагревателя. Не удивительно, что он удостоился горячих, благодарных аплодисментов.

— Да как вы можете произносить перед студентами такую вульгарщину… — задохнулась Колхида но ее прервал Алексиас восторженной овацией.

— Ментор… — оскорбленно зашипела рыжая зануда.

— Кхм… Но ВЕДЬ ТАЛАНТЛИВО ЖЕ! — вскричал он.

— Медей… Это было прекрасно! Про поэта и жопу! Я прощаю тебя, — Аристон полез обниматься с пьяной слюнявостью дружбы гаражных собутыльников.

— А вы не хотите извиниться и передо мной тоже, наставник Медей? — спросила Эскулап таким сладким тоном, что Медей искренне пожелал, чтобы воспетое в стихах место слиплось от него намертво.

«Да что ж такое. Куда не плюнь, кто нибудь да оскорбится. Такое чувство, что я выступаю перед всеми меньшинствами разом».

— Извиниться? За что? — похлопал глазами Медей.

— Ты-ы-ы-ы…

Где-то за студенческим столом ностальгично вздохнули, а затем понимающе переглянулись между собой Никта с Мимозой.

Тонкие пальчики полубога скрючились, словно пытались сомкнуться на чужой шее, но затем она вдруг разом остыла, мило улыбнулась и произнесла:

— Действительно, я сегодня излишне эмоциональная. Не берите в голову, наставник Медей, — от ее очаровательного личика почему-то захотелось оказаться как можно дальше, — ох, кажется, я увела разговор в сторону. Ведь речь шла не обо мне или таланте наставника Аристона…

Упомянутый наставник надулся от самодовольства и перестал лезть к Медею. Остальные коллеги наградили его косыми взглядами.

— Речь шла… — она приставила пальчик к губам в очаровательно-невинном, явно скопированном у самого Медея жесте, — речь шла…

Он выпучил глаза, отчаянно замотал головой, принялся посылать ей все возможные знаки: «стоп», включая сложенные в мольбе ладони и одинокую слезинку по щеке, как у Горького.

— Речь шла о том, как подозрительно изменился наставник Медей за такой короткий срок, — мстительно закончила злобная малявка и победно вскинула голову.

Так выглядят кошки, когда хозяин схватил ее без спроса, но потом получил лапой и обиженно сюсюкал из-за царапины.

— Эрк, — судорожно сглотнул Медей.

«Кажется, я переборщил».

Остальные посчитали также.

— То есть все эти стихи и мерзкие намеки только чтобы избежать неудобного для вас разговора⁈

— Какой же вы все таки гадкий, изворотливый…

— Или же вы скрываете что-то настолько опасное… Для вас, наставник Медей.

От голоса Немезиса вздрогнула даже Эскулап. Однако, именно в этот момент наибольшего напряжения, когда судьба Медея повисла на волоске, вокруг стало достаточно тихо, чтобы различить резкий девичий голосок со стороны ученических столов:

— Пф-ф, что ещё вы ожидали от этого грязного, лживого мошенника…

— Никта!

— Я ничего не говорила!

— …

— Мимоза!

— Он натравил на меня ежа!!! — визгливый голос взвился на весь зал пионерским вымпелом.

А наставники вокруг вдруг расслабились, заулыбались, а затем и вовсе принялись хихикать от подслушанного разговора.

— Не ежа, а йожа… Ай, ты что укусила меня бешеная су-

— А ну заткнитесь, перваки, — зашипел староста второго курса.

И снова стало тихо, но теперь без витающего в воздухе напряжения и атмосферы невысказанной угрозы. Скорее, там витала усталость и нотки юмора, чем тут же поспешил воспользоваться Медей:

— Ах, вы меня разоблачили, — в напряженном молчании, которое заметили даже студенты, Медей патетически вознес руки к небесам… к потолку, если быть точным, но все равно к небесам.

— На самом деле. На самом деле! На самом деле… Виновато глобальное потепление и плохая экология.

…

— Я даже не знаю, что это такое, и знать не хочу, — Колхида прикрыла глаза и приложила ладони к вискам.

— Прекратите паясничать и отвечайте нормально, а то всякое может случиться…

— Что ответить? Что я на самом деле поменялся головой с Адимантом? — саркастически бросил Медей, уже и сам уставший не хуже всех остальных «дознавателей».

— А ведь это многое объясняет… — прошептал Фиальт.

— Что?

— Что?

— Оставим версию с головой, как запасную, — ухмыльнулся Алексиас, — а ты продолжай давай, а то мне так надоело скакать от грусти к веселью и скатываться обратно к злости, что я скоро вспомню все методы скоростного допроса из нашей доблестной Сагенейской армии.

— Я понятия не имею, что вы хотите от меня узнать, — вздохнул Медей с выражением, в которым точно и выверенно, словно на аптекарских весах, смешались раздражение, недоумение и усталость в пропорции 3:1:2.

Эмоция, которую он успел натренировать ещё в прошлом мире, во время допросов в полиции.

— Я не понимаю, как и когда я так изменился. Наверное, все просто накопилось. Прорыв в менталистике, который я не замечал до практики, усталость от прошлого образа жизни и моего отношения к ним, обретение покровителя, фамилиар… — он с расчитанным смущением, неудачно замаскированным под раздражение, потёр затылок.

— Много всего произошло. И последняя четверть прошлого года далась мне тяжелее прочих. Может быть, тогда я и понял, нет, почувствовал, что так жить нельзя. понял… хм, действительно понял я только сейчас, после ваших вопросов. Грубых, нескромных, оскорбительных вопросов…

— Которые обычно задаёте только вы сами, — не смогла не уколоть его Колхида, но как-то без огонька.

Даже выражение ее лица слегка смягчилось после этой как бы спонтанной исповеди.

Медей говорил еще целую минуту в том же смиренно-раздраженно-усталом стиле. Просто вспомнил все трудности прошлого года, где особенно четко выглядело бессилие отродья, заодно показал им, что помнит все события с ним. Понемногу лица коллег слегка смягчились. Эмоционально вымотанные после целой серии провальных попыток оправдаться, замаскированных под глумление, они гораздо проще восприняли концепцию «маленьких изменений, что вылились в одно качественное улучшение».

Все по Гегелю, когда количество переходит в качество. Это выглядело здраво, логично, к тому же ни у кого не осталось ни сил, ни желания спорить или разоблачать. Весь боевой настрой сдулся еще после открытых городу и миру Ужасов Эскулап.

За которые ему еще предстоит ответить, судя по многообещающему взгляду одной очаровательной целительницы.

«Эх, был бы я в прошлом мире, то просто подарил бы ей, как сувенир, тот вьетнамский самогон с заспиртованными змеюками внутри бутылки. А сейчас даже не знаю. И страшно, хоть бери и носи при себе одну очень специфическую пробку».

— Я ожидала большего, — произнесла Пенелопа, когда Медей закончил сеанс саморазоблачения.

— По живому бьете, наставница Пенелопа. Нельзя говорить мужчинам такие вещи! — громогласно расхохотался Алексиас, а вся женская часть преподавательского состава неприязненно поморщилась.

— Ах, простите, что я не оказался хтоническим монстром эпохи зарождения мира, который полюбил сладкую девушку и полусладкие напитки, после чего вступил на путь праведника.

— Если вы стоите на пути праведника, то не удивительно, что в мире так много зла. Остальным приходится обходить вас по широкой дуге, — проворчала Колхида.

Остальные высказались в похожем стиле, но обвинительный тон окончательно ушел из их голосов. Даже Немезис не стал настаивать на дополнительных расследованиях. Он просто кивнул, холодно попрощался с коллегами и покинул пиршественный зал. Вслед за ним ушел и Алексиас с Эскулап, которая с неохотой пошла за ментором ради какого-то важного обсуждения, а также потянулись на выход студенты.

«Фух, кое-как и как-нибудь, ценой огромных репутационных потерь и незримой угрозе полубога, я сумел избежать разоблачения. М-м-м, ну неверно разоблачения. Не могли же они просто пожать плечами и разойтись? Ведь не могли же? Эх, надо было лучше продумать план как раз на такой случай».

Нельзя сказать, что Медей вообще строил планы, как уйти от разоблачения. Если говорить на чистоту, то планы и Медей сочетались не больше, чем нетрадиционные браки и оставленная им родина. Просто он, как и большая часть русских, хорошо умел импровизировать.

Такой себе расовый бонус, не сравнить ни с плюшками у каджитов ни хотя бы у немцев. Лучше уметь планировать свою жизнь и не попадать в глубокую задницу, чем уметь из нее выбираться на кураже, а потом повторять, пока окончательно не влипнешь.

— А, подождите, наставник Аристон, — Медей окликнул пьяненького водонагревателя, в чьем резервуаре сейчас вовсю плескался слабый алкоголь.

— М-м-м?

— Сегодня последний день выбора кандидатов для выступлений первокурсников на День Великой Матери. Я бы хотел воспользоваться твоей ареной…

— Конечно! Я тебе помогу! — обрадовался Аристон.

— Да не стоит…

— Еще как стоит!!!

Разумеется, оно того совершенно не стоило. Но это уже совсем другая история.

Использованы фрагменты стихов поэта Всеволода Емелина