В XII в. Китай разделился по вековой линии разлома — фундаментальной географической, климатической и языковой границе между севером и югом, которая сохраняется до сих пор. Сдвиг социально-экономического центра тяжести, начавшийся в эпоху Тан, отныне стал необратимым. Юг превратился в богатейшую и самую населенную часть Китая, по своему благосостоянию превосходящую любой другой уголок мира. В течение следующих полутора веков империя, известная нам как Южная Сун, добилась для своих подданных такого уровня жизни, какого не знала вся человеческая история. Свою роль в этом сыграли впечатляющая производительность сельского хозяйства, преуспевающая торговля и богатейшая культура[63]. Именно к тому времени относятся первые западные описания Китая. Автором одного из них был Марко Поло, чей восхищенный рассказ повествует о городской жизни в столице империи Ханчжоу, «величайшем из городов, которые можно найти на земле»[64]. Но начинается эта глава нашей истории с хаоса, последовавшего за событиями 1127 г., причем нам предстоит вновь встретиться с поэтессой Ли Цинчжао^{‹‹1››}.

После падения Кайфэна она, как и миллионы других людей, бросивших свои дома, бежала по реке на юг. Женщина надеялась вновь воссоединиться со своим мужем. Письмом он известил ее о том, что серьезно болен. Супруги встретились в порту в нижнем течении Янцзы, но там муж вскоре умер. Так Ли Цинчжао в военное время стала вдовой. Еще хуже, однако, было сделанное ею вскоре открытие: она обнаружила, что муж совершенно не позаботился о ее будущем. Вместе с тем, следуя предсмертному капризу, это не помешало ему возложить на нее нелегкое бремя: поэтессе предписывалось любой ценой сохранить их общую коллекцию произведений искусства и рукописей, а также собрание древних ритуальных сосудов из бронзы: «Живи или умри вместе с ними!» Это было странное и удручающее требование: из него следовало, будто артефакты важнее и дороже остающейся жить супруги. Бесспорно, собрание действительно было ценным. Читая рассказ Ли Цинчжао дальше, мы узнаем, что она оставалась состоятельной госпожой, путешествующей с определенным комфортом. По суше она передвигалась в экипаже с кучерами и верной прислугой, а по воде — в крепкой речной лодке с отдельной каютой и крытым грузовым отсеком. Аристократка, бегущая от ужасов войны со своими семейными реликвиями, она напоминает Ростовых из романа Льва Толстого «Война и мир» после Бородино. Она пишет:

После того как я похоронила своего мужа, мне некуда было идти. Говорили, что переправы через Янцзы скоро будут закрыты. Тогда при мне еще была наша библиотека — двадцать тысяч книг, рукописей, фолиантов с надписями, — а также бронзовые предметы, кухонные и постельные принадлежности, которых хватило бы на сотню гостей, и множество других бесполезных теперь вещей. К тому времени мое самочувствие сильно ухудшилось, дыхание стало слабым. Половину имущества я оставила на хранение в Хунчжоу, но город захватили бандиты, и все сгорело в пламени пожаров. Теперь при мне оставались только несколько ценных свитков, включая рукописи Ли Бо и Ду Фу. Я не могла продолжать путь вверх по реке, и никто не мог предсказать, в каком направлении армии захватчиков двинутся дальше. Поэтому я отправилась к морю, рассталась со своим гардеробом и постельными принадлежностями и купила место на судне, направлявшемся вниз по побережью, чтобы попытаться найти убежище при дворе^{‹‹2››}.

Следующие три года она переезжала с место на место как беженка, по-прежнему стараясь сохранить завещанные ей бесценные рукописи, живописные свитки и бронзу — одну из лучших частных коллекций в Китае. Таким способом она как бы выражала свою преданность китайскому прошлому, а также собственной, теперь уже навсегда ушедшей жизни с покойным мужем. Во время скитаний ее неоднократно грабили бандиты, местные начальники, домовладельцы, другие путешественники, а на финише даже чиновники, состоявшие при южном императорском дворе. В конце концов она потеряла все: коллекция, которую супруги любовно собирали и бережно хранили, была разворована или уничтожена. «Но, подводя итог, — говорила она с неизменной проницательностью и саморефлексией, расставшись со всеми иллюзиями, — я понимаю, что такова сама природа вещей».