Предметом огромной гордости для местных жителей остается свиток «По реке в День поминовения» («Цинмин Шанхэ ту»). Это самое знаменитое произведение искусства в Китае и, если верить историческим источникам, одно из самых захватывающих творений во всем мире. Живописная панорама длиной почти в семь метров была создана всего за десять лет (или около того) до падения Кайфэна под натиском северных варваров в 1127 г. — даты, оставившей в китайской истории столь же неизгладимый след, как падение Рима в памяти Запада. Расписанный придворным художником свиток настолько восхитителен и оригинален, что с момента своего появления неизменно привлекал к себе внимание императоров, поэтов, живописцев и ценителей искусства. Это не что иное, как идеальный образ того, какой должна быть городская жизнь в мирное время.
На свитке представлен сунский Кайфэн весенним днем около 1120 г. Сначала мы видим сельский пейзаж с дорогой, по краям которой стоят еще голые деревья. За подернутыми дымкой рощами виднеются крытые соломой хижины, небольшие пешеходные мостики, стремительные ручьи и корявые стволы вековых деревьев. Чуть дальше мы замечаем линии орошения, каналы, поля и канавы. Зимний ландшафт провинции Хэнань вновь наполняется жизнью: путники отправляются в дорогу, дамы в паланкинах возвращаются после посещения могил предков. Постепенно мы перемещаемся в пригороды и видим людей, которые заняты подготовкой своих жилищ и лавок к празднику Цинмин, отмечаемому в начале весны. Как и в наши дни, над едальнями и домами уже сооружены большие плетеные каркасы для украшений, но их еще не успели увесить полотнами из цветной бумаги и ткани — очевидно, до начала праздника еще несколько дней. Мы оказываемся посреди бурлящей городской жизни. Здесь нет государственных чиновников, аристократов и уж тем более членов императорской фамилии. Перед нами мир чайных комнат и винных лавок, цирюльников и лодочников, врачей и прорицателей.
Давайте присмотримся пристальнее. Мы проходим мимо лавки погребальных товаров, которая увешана бумажными конями, цветочными гирляндами и прочими похоронными принадлежностями. Чуть дальше по улице видны чайные домики и пекарни, а также огромный ресторан, украшенный флагами и знаменами. Под большим зонтиком торгуют кунжутными оладьями. Горячие оладьи лежат на подносе в ожидании покупателя — картина, которую и сегодня может наблюдать любой приехавший в Китай турист. Вскоре свиток переносит нас на берег реки Бяньшуй, по которой плывут лодки, доставляя грузы и пассажиров в самый центр города. Художник ведет нас по течению реки подобно камере, фиксирующей панорамную сцену на оживленном рынке (можно предположить, что ради этого эффекта художник перенес на свиток более десятка отдельных изображений, сделанных с разных точек). У пристаней видны лодки, выгружающие камень, лес и строительные материалы; через ворота въезжает караван верблюдов; в тавернах и чайных домиках вокруг столов толпятся желающие перекусить. На переднем плане река расширяется, превращаясь в бескрайний водный массив, где у берега швартуются пузатые пассажирские суда. В их каютах решетчатые окна и обитые циновками потолки. Для зажиточных пассажиров предусмотрены отдельные комнаты, а для их багажа есть камеры хранения; в таких каютах имеются также небольшой камбуз для приготовления пищи и даже письменный стол с кистями и чернилами.
Поэтесса Ли Цинчжао, с которой мы еще познакомимся (см. здесь), поплывет именно на таком судне. Чуть дальше толпа работных людей, ухватившись за длинные канаты, тянет вверх по течению баржу, а рядом вот-вот столкнутся две парусные лодки. Их команды осыпают друг друга бранью, но суда, захваченные потоком, продолжают опасно сближаться.
Углубляясь в город, мы видим все новые чайные лавки и рестораны — художник не оставляет сомнений в том, что горожане любят хорошо покушать. Тут же изображен мастер по изготовлению колес и мастерская плотника: еда и производство располагаются бок о бок, такое и сегодня можно наблюдать в старых городах Китая. Далее мы оказываемся на широкой, обсаженной деревьями улице и проходим мимо буддийского храма — изящного здания с внутренним двором, а также минуем уличного прорицателя с его таблицами, справочниками и зазывающими плакатами: «Здесь вы узнаете свою судьбу», «Безошибочный душевидец», «Ваши тревоги рассеются». Такое сейчас тоже присутствует в каждом китайском городе. Даже в наши дни лишь немногие люди в Кайфэне, да и во всем Китае, способны обойтись без личного предсказателя судьбы.
Дорога пересекает ров и проходит через городские ворота — одни из шестнадцати ворот, которыми оснащена внешняя стена. Теперь мы внутри самого города, на широкой городской магистрали, запруженной покупателями. Здесь располагаются торговые точки для преуспевающих представителей среднего класса, который в сунском Китае стремительно шел в гору: лечебница доктора Яна, торговая палатка с травяными настоями, лавка мясника (надпись на которой с гордостью возвещает: «Мы не обвешиваем»). Тут же торгуют дорогими тканями — мы видим вывеску «Парча, шелк, атлас и сукна от господина Вана». По соседству открыта лавка пряностей господина Лю. В проходящих мимо толпах можно различить буддийских и даосских монахов. В жилище доктора Чжао со стороны фасада располагалась приемная (как, собственно, и у специалистов по традиционной медицине в наши дни). Оттуда пациент мог пройти в комнату для осмотра, чтобы узнать диагноз и получить рецепт. Кроме того, поблизости находились несколько крупных ресторанов, которых в городе насчитывалось около семидесяти и которыми Кайфэн по праву славился. В их ряду был ресторан Шэньяна — огромное двухэтажное сооружение, верхняя терраса которого в праздничные дни была забита посетителями. Здесь можно было передохнуть и оценить все прелести новой городской жизни эпохи Сун.
Жители сунского Кайфэна были, пожалуй, самыми сытыми горожанами на земле. Возможно даже, что они питались лучше, чем люди за всю предыдущую историю. Благодаря улучшениям в сельском хозяйстве и системе распределения продовольствия у поваров сунской эпохи был больший выбор ингредиентов, чем когда-либо прежде, и со временем они создали лучшую ресторанную культуру в мире, которая подкреплялась кулинарными справочниками, журналами гурманов и руководствами по столовому этикету. Среди ресторанов имелись и такие, которые предлагали блюда региональной кухни, прежде всего более острые кушанья южных областей. Неудивительно, что у сунских писателей встречаются длинные рассуждения о еде, поэты слагают о еде стихи и даже философы делят еду на высокую и низкую, сырую и приготовленную.
Вкушение пищи вне дома было частью сунской городской жизни; с тех пор эта привычка прочно закрепилась в китайской культуре. Из нескольких описаний города, составленных в период его расцвета, самое известное принадлежит мелкому чиновнику по имени Мэн Юань-лао. Его книга «Записи прекрасных снов о Восточной столице» представляет собой тот редкий тип исторического источника, в котором фиксируются обычные уличные разговоры, человеческие чувства и даже вкусы. Одним из главных увлечений автора была еда. Разумеется, питание и национальная кухня относятся к основным отличительным чертам любой цивилизации, но для Китая это вдвойне справедливо. О заведениях, подобных таверне Шэньяна, Мэн Юань-лао пишет тоном искушенного ресторанного критика:
После того как гости прибыли и расселись, к ним подходит человек, который принес палочки для еды и меню. Здесь, в столице, посетители ресторанов порой бывают очень взыскательны. Они могут потребовать сотню самых разных блюд — кто-то любит горячее, кто-то холодное, кто-то обычное, а кто-то подмороженное, — или заказать что-то особенное, например постную лапшу и мясо с прожилками. У каждого свои капризы. Потом официант принимает заказы и отправляется к стойке, чтобы передать их поварам… Очень скоро он возвращается, неся три большие тарелки в левой руке и около двадцати чашечек в правой, разместившихся от кисти и до плеча. Все это изобилие выставляется перед гостями, причем каждому достается именно то, что он заказал, без пропусков и ошибок.
В городе имелись также дешевые харчевни для трудящегося люда — как и сейчас на ночном рынке в Кайфэне, где можно найти абсолютно любой вид еды, включая скорпионов и многоножек, которыми в древности не брезговали только голодающие. При всей утонченности кухни даже в добрые времена блюда зачастую готовились из самых простейших и недорогих ингредиентов. Разумеется, императорский стол был гораздо богаче, но и зажиточные авторы сунского периода не советовали переедать или выбрасывать пищу. Даже знающие толк в еде богачи умели наслаждаться незатейливыми и простыми блюдами. Историк и дипломат XI в. Сыма Гуан, например, так вспоминал собственное детство и принятые в семье обычаи:
Когда бы к отцу ни пришел гость, его всегда угощали вином. Иногда поднимали три тоста, иногда пять, но не больше семи. Вино покупалось на городском рынке. Единственными сладостями были груши, орехи, финики и хурма, а из блюд выставлялись лишь вяленое или рубленое мясо, овощи и наваристый суп. Вот так чиновники принимали гостей в те времена. Они часто встречались друг с другом и вели себя очень учтиво. Еда была дешевой, но их дружба была глубокой.
То же самое пишет и Мэн Юань-лао в своих пронизанных ностальгией воспоминаниях:
Люди в Кайфэне были добрыми и дружелюбными‹‹3››. Семья, недавно приехавшая в город, всегда могла рассчитывать на помощь соседей: те с большой любезностью принесут чай и кипяток, предложат попользоваться какими-то вещами, возьмутся выполнить некоторые поручения и дадут полезные советы. В каждом районе были люди, которые ежедневно брали котелок с чаем и разносили его по домам, осведомляясь о здоровье членов семьи и беседуя за чашкой.
Свиток «Дня поминовения» и книга «Записи прекрасных снов» Мэн Юань-лао представляют два идеализированных образа качественно управляемого города — процветающего, человечного, гармоничного. Здесь вновь уместно сравнение с Европой эпохи Ренессанса. Обратимся к великой фреске Лоренцетти «Аллегория доброго правления», хранящейся в Сиене. На ней также представлен идеализированный образ городской жизни, но доброе правление здесь находится в руках «совета девяти»: банкиров, коммерсантов и прочих богатых горожан.
Средневековый Лондон с его городской корпорацией, финансистами и торгово-ремесленными гильдиями был, по сути, устроен так же. В отличие от них сунский Кайфэн управлялся не ростовщиками и предпринимателями, а учеными, чиновниками-конфуцианцами, которые выдержали строжайшие государственные экзамены‹‹4›› и совокупно составляли высокообразованную профессиональную бюрократию, вдохновляемую принципами конфуцианской этики. «Моими главными советниками, — говорил первый сунский император Тай-цзу (который, напомним, сам отнюдь не был выдающимся книжником), — должны быть люди, читающие книги». Прежде всего, властитель понимал, что Китай недавно пережил бурное столетие, закончившееся долгим кровопролитием в конце эпохи Тан, когда все вокруг рушилось, чему немало способствовали распри и измены в армейских рядах. Он сам был военным человеком, пришедшим к власти в результате переворота, и знал, что, пока военачальники в силе, его новое правление не будет в безопасности. Поэтому он распустил свое старое командование, выделив военачальникам щедрые пенсии, а затем перестроил систему власти таким образом, что вооруженные силы оказались в подчинении подготовленных гражданских чиновников. «Отодвигай военных и возвышай гражданских» — для последующей китайской истории этот поворот стал решающим.