В древнейший период в Китае существовало множество самобытных региональных культур, но важнейшая из них зародилась на широких просовых полях современной провинции Хэнань — на Центральной равнине, чжунъюань, как ее назвали в более позднюю эпоху истории Срединного государства. Китайское название собственной страны, Чжунго^{‹‹5››}, впервые было письменно зафиксировано в период Западное Чжоу на рубеже I тысячелетия до н. э. и применялось для обозначения этой срединной территории задолго до того, как его перенесли на всю страну, а впоследствии и на ту часть мира, центром которой мыслился Китай. Разумеется, нельзя исключить, что первоначально так называлась лишь одна конкретная местность, о чем мы еще скажем в дальнейшем. В Китае много разных культур и много разных описаний прошлого, но есть один всеобъемлющий нарратив, и именно с него начинается китайская история как оформленное и структурированное повествование, донесенное до нас древними хронистами.

Город Чжэнчжоу, административный центр провинции Хэнань, — ныне это бурно растущий мегаполис с населением более десяти миллионов человек, окутанный бурой дымкой выхлопных газов, — раскинулся вдоль южного берега Хуанхэ. Между пересекающимися автострадами стоят кварталы пустующих высоток, прилегающие к зонам высокотехнологического развития с их заводами по производству электроники и автомобилей. Здесь же находится крупнейший в мире центр изготовления смартфонов — iPhone City. За их пределами располагаются утонувшие в дыму сталелитейные заводы и угольные шахты. Но вдоль внутреннего транспортного кольца по-прежнему тянется линия массивных земляных стен, напоминающая о том, что в бронзовом веке, в период Шан-Инь, три с половиной тысячи лет назад, город был одной из китайских столиц. Опираясь на историко-археологические данные и отодвигая истоки национальной истории еще глубже в прошлое, власти Чжэнчжоу сегодня представляют его туристам как древнейший из столичных центров, главный пункт местного «средоточия древних столиц», включающего в себя восемь расположенных по соседству друг с другом исторических мест, которые в свою очередь входят в «группу городов центральной равнины».

Чтобы прикоснуться к этой древности, нам придется оставить оживленные автострады. После часа езды по пригородным шоссе путешественник оказывается в совершенно ином мире, где длинные и прямые сельские дороги пересекают желтые поля, а деревня следует за деревней на расстоянии меньше километра друг от друга. Вплоть до 1980-х гг. они чаще всего представляли собой окруженные земляными стенами замкнутые пространства со сложенными из сырцового кирпича зданиями под черепичными крышами, в которых люди жили большими семьями. Еще сегодня среди сверкающих на солнце силосных башен, цистерн для хранения воды и складских помещений современных агропромышленных комплексов можно отыскать родовые деревни, в которых люди возделывают свои грядки вручную и, следуя многовековому укладу, высаживают побеги сахарной кукурузы между рядами пшеницы. При таком способе посадки кукуруза две недели растет вглубь, а когда приходит время сбора пшеницы, она не попадает под серп. По границам полей расположены древние святилища с длинными бамбуковыми шестами, предназначенными для знамен. Этот мир по-прежнему высоко ценит благоприятные приметы. Пока что два мира сосуществуют, особенно в сознании старших поколений китайцев, которые еще помнят о жизни до революции 1949 г. и до короткого, но жестокого перелома — «культурной революции» 1960-х и начала 1970-х гг.

В двухстах километрах к югу, на центральной равнине у озера Хуайян недалеко от Чжоукоу, толпы людей собираются на праздник^{‹‹6››}. Миллион человек, простых жителей деревень и сел провинции Хэнань сходятся к расположенному на озерном берегу храмовому комплексу, чтобы совместно почтить исконных китайских божеств — Фу-си и Нюйва. В наши дни путешественник повсюду сталкивается с подобными местными культами, являющимися частью бурного возрождения религии в нынешнем Китае, где, как считается, от трехсот до четырехсот миллионов человек активно участвуют в жизни различных конфессий — буддизма, христианства и мусульманства, а также гораздо более популярного даосизма и прочих народных культов.

Место поклонения у озера Хуайян — одно из древнейших. Оно было широко известно уже в Период Весен и Осеней (около 700 г. до н. э.). Главное божество, Фу-си, — мужского пола, но уже более двух тысячелетий его культ тесно связан с культом первобытной богини по имени Нюйва. Тысячу лет назад, при империи Сун, эта пара стала центральным объектом одного из императорских ритуалов. В эпоху Мин произошло обновление культа, были возведены нынешние здания, а сам ритуал просуществовал до краха империи в начале XX в. Императоры воздавали здесь божественные почести не только собственным предкам, но и легендарным правителям и культурным героям всего Китая: Хуан-ди (Желтому владыке), Пяти государям изначальных времен (Шао-хао, Чжуань-сюй, Ку, Яо, Шунь), а также «Первому земледельцу» Шэнь-нуну, «божественному крестьянину», который научил людей возделывать землю и которого в народе до сих пор почитают как божество. Также тут расположено святилище Великого Юя — мифического правителя, который первым прорыл каналы и обуздал Хуанхэ с ее наводнениями, заложив основы китайской государственности. Но самыми древними из божеств остаются Фу-си и Нюйва — создатели первых людей.

Среди китайских крестьян народные культы дожили до 1950-х гг., когда ярмарки при храмах еще были крупными событиями: в приходящиеся на них дни люди покупали и продавали, а также танцевали и пели, отмечая наступление весны во втором лунном месяце. Позднее, во времена «культурной революции», ярмарки разогнали, а храмы закрыли. Статуи почитаемых божеств уничтожались, а исторические здания умышленно уродовались или превращались в производственные помещения. Однако в 1980 г. Коммунистическая партия Китая (КПК) сняла запрет на отправление религиозных обрядов, и в 1980-е гг. в рамках политики «реформ и открытости» Дэн Сяопина светские ярмарки вновь заработали, что отчасти имело целью оживить местную экономику. Поначалу возрождение шло в значительной степени спонтанно: ярмарки просто вновь превращались в площадки для народных гуляний с участием певцов, танцоров, музыкантов, рассказчиков, акробатов, фокусников, ремесленников, а также в места для азартных игр, спортивных соревнований и гаданий. Вскоре воспрянула и народная религия. Храмы переосвящались, а их алтари и культовые статуи восстанавливались по мере того, как крупные общественные ярмарки понемногу раздвигали границы официально дозволенного. Правительство тем временем начало частично снимать ограничения, введенные в ходе разрушительной атаки Мао на «старые обычаи, культуру, привычки и идеи».

Сегодня «фестиваль земледельцев» является одним из самых заметных событий в жизни этой части провинции Хэнань. В городе имеются просторные отели для паломников, их величественные атриумы украшены настенными росписями, изображающими божественных персонажей и сакральные сюжеты. Стойка регистрации гостей в отделанном мрамором фойе встречает участников автобусных туров подарочными пакетами, в которых собраны карта, бейдж, блокнот, а также буклеты, рассказывающие о ритуалах и объясняющие, как должен вести себя их участник. Все это — часть китайского возвращения к традиционным укладам и обычаям, в которых люди вновь открывают для себя собственные корни. Расположенный вдоль берега озера храмовый комплекс представляет собой огромный прямоугольник, в центре которого находятся святилища Фу-си и Нюйвы, бога и богини изначальных времен. Фу-си — могущественное древнее божество, «установившее законы для людей» на самой заре истории, когда, как гласит написанное в эпоху Хань энциклопедическое сочинение «Бо ху тун»^{‹‹7››}, еще «не существовало нравственного или общественного порядка». Он первый в ряду мифических прародителей хуася — предков этнических китайцев. На стелах времен империи Хань оба божества изображены с человеческими лицами и длинными змеиными хвостами, переплетающимися друг с другом. Позади главного храмового зала, согласно преданию, расположен погребальный курган Фу-си, и здесь во время празднества толпы возбужденных, но благонамеренных паломников бросают охапки благовонных трав в огромный костер, разведенный в его честь.

Однако наиважнейшими паломническими ритуалами остаются те, которые связаны с почитанием богини Нюйвы^{‹‹8››}, поскольку она считается покровительницей брака, деторождения и семейного благополучия. Ей отведено отдельное святилище, и на находящемся там культовом изображении богиня держит в руке большой камень, с помощью которого ей предстоит починить сломанную опору небосвода. В другой руке у нее младенец — первое человеческое существо, которое она создала, смешав свою кровь с желтой глиной Желтой реки. Перед ее храмом стоит священный камень, к которому прикасаются женщины в надежде обзавестись детьми: это элемент глубинного мифологического пласта, аналоги которого можно обнаружить по всему миру.

В толпе всегда есть группы женщин, которые пришли сюда из основного святилища Нюйвы^{‹‹9››}, расположенного примерно в тридцати километрах. Там заново отстроенный храм богини привлекает в праздники до 100 тысяч человек ежедневно, а сельские дороги делаются в такие дни непроезжими из-за восторженных толп и декорированных яркими лентами тракторов. Ярмарка в честь богини проводится на месте, где, по словам паломников, когда-то стояла деревня женщин. Здесь можно увидеть, как наиболее преданные верующие, предаваясь ритуальному танцу, впадают в транс. Считается, что в такие моменты сама Нюйва овладевает духом своих почитателей. Они воспевают «Небо и Землю, богиню и ее дочерей», а также, озвучивая ее мысли, восклицают нечто на непонятных языках, «в плясках и рыданиях, сквозь смех и слезы, сопровождая все действо дикими телодвижениями, длящимися порой часами».

В празднествах Чжоукоу на первом плане также оказываются группы женщин в ярких одеждах, приготовленных местными землячествами специально по этому случаю; они исполняют ритуальные танцы под аккомпанемент барабанов и флейт. Наибольшим уважением пользуются старухи в черных нарядах, которые поют и пляшут, держа на плечах коромысла с корзинами цветов. По словам этих женщин, сама Нюйва научила их прародительниц этому танцу, и только женщины знают его особенности и умеют его исполнять. Еще один танец под названием «Змея сбрасывает кожу» состоит из волнообразных движений в честь животного символа Нюйвы, уподобляющего ее змеиным богиням архаичной индийской религии. (Не исключено, что это косвенно указывает на доисторическое происхождение ее культа.)

Их проникновенные песнопения о сотворении мира поразительным образом перекликаются с космогоническими мифами древних греков:

На берегу озера на городских улицах паломники толпятся вокруг продуктовых палаток и открытых кухонь, где подаются мясные шарики и яйца, запеченные в углях с благовониями, — священная пища, которая, как полагают, обладает целительной силой. Паломники приносят с собой маленькие сумочки с землей родных деревень, которую они высыпают на погребальный курган, а взамен берут немного благословенной земли оттуда, чтобы увезти на родину. В сувенирных лавках продаются изготовленные из глазурованной керамики скульптурки божеств, а также сложенные в корзинки маленькие глиняные собачки и цыплята, выкрашенные в черный, красный и желтый цвета, — напоминания о легенде, согласно которой Нюйва из оставшейся после сотворения человека глины вылепила этих двух животных. Что касается самой богини, то, по словам женщин, «она — наша мать, а мы, народ хань, — одна семья, и поэтому здесь родовой очаг всего китайского народа».

В сегодняшнем Китае история во всех ее проявлениях — будь то «славные страницы» предложенного КПК воплощения «китайской мечты», уже закрепленные в школьной программе под рубрикой «Отечественные исследования», или же глубоко укорененная, цепкая и давняя культура сельского населения, — заново утверждает себя. Святилища, подобные вышеописанному, восстанавливаются по всему Китаю, а религиозные ритуалы возрождаются усилиями старшего поколения, для которого тридцать лет маоизма в конечном итоге оказались не более чем кратким мигом в многовековой летописи страны.

На первый взгляд подобные праздники могут показаться обычными постановочными мероприятиями, финансируемыми региональными бюро по туризму. В Чжоукоу веб-сайты храмов представляют паломничество как элемент «культурной самобытности, сплачивающий нацию», причем тот же мотив в наши дни неустанно акцентируется и китайскими властями. Да, сегодня проводятся и особые церемонии для представителей элиты, переформатированные на основе ритуальных наставлений, выпускавшихся до 1911 г. Так, на организуемых для местного начальства закрытых ночных действах координатор обряда, как встарь, дирижирует движениями и жестами посвященных, каждый из которых подпоясан желтым шелковым поясом и держит в руках фонарь с трепещущим язычком пламени. Но ритуалы простых людей — совсем другое дело. Их возвратила к жизни память старшего поколения, и потому проводятся они почти столь же естественно, как в прежние времена. Люди заполняют пустоту, оставшуюся после того, как религию изгнали и отменили — сперва при республике, а затем при Председателе Мао. Они пытаются обрести в жизни духовное измерение, начисто уничтоженное материализмом. После всех потрясений и преобразований последних восьмидесяти лет эти легенды и мифы, «старые обычаи, привычки и идеи» вновь предстают составной частью культуры. Конечно, сегодня они выглядят не так, как прежде, ведь разрыв был крайне болезненным, но тем не менее они живы и продолжают развиваться — обновляясь, но при этом сохраняя свою суть. Возможно, в этом метафорически отражается судьба всей традиционной китайской культуры в XX столетии.

В доисторический период на территории нынешнего Китая сосуществовало множество различных культур, пользовавшихся разными языками, — и это помимо по-прежнему актуального этнического и лингвистического раскола между севером и югом. Но за всеми этими различиями сохраняется глубинная преемственность общих черт: представлений о предках и патриархальных устоях, социальных нормах и поведенческих правилах, приоритете общественного над личным, семье и счастье. Они уходят корнями в глубокое прошлое, насколько можно судить по дошедшим до нас письменным источникам.

Каким же образом Китаю, в отличие от Европы, удалось развить в себе это чувство принадлежности к единой цивилизации с общей «культурой хань», общим «языком хань» и общей «письменностью хань», как сейчас говорят? И как удалось сберечь это чувство, несмотря на продолжительные и крайне болезненные периоды упадка, когда казалось, что былое единство утрачено навсегда? Можно сказать, что этот процесс, имеющий фундаментальное значение для самосознания китайцев, начался с объединения множества государств в единую державу в 221 г. до н. э. при Первом императоре Цинь Шихуанди. Этот деятель обрел всемирную славу благодаря своей гигантской гробнице неподалеку от города Сиань, которую охраняет Терракотовая армия. Но у деяний Первого императора была долгая предыстория. Ее обобщил Гу Цзуюй^{‹‹10››} (1624–1680), историк и географ эпохи Цин, в замечательном ономастическом труде «Заметки о географических трактатах в исторических сочинениях», где предпринят филологический анализ возраста китайских топонимов. Гу рассматривал процесс их формирования как результат непрерывных войн, продолжавшихся целыми веками и сопровождавшихся завоеваниями и аннексиями одних государств другими. Если вставить в его текст западную систему датировок, то предлагаемая им картина китайской истории будет выглядеть следующим образом:

С доисторических времен, в эпоху мифического правителя Юя, то есть в начале легендарного государства Ся, первой династии [около 1900 г. до н. э.], существовало десять тысяч небольших государств. Во время основания Шан [около 1500 г. до н. э.] их было три тысячи, а когда Шан пала [1045 г. до н. э.], их все еще оставалось больше тысячи. Однако к концу Периода Весен и Осеней [476 г. до н. э.] государств под управлением локальных правителей (чжухоу) насчитывалось чуть более сотни, из которых сколько-нибудь значительными были всего четырнадцать. Затем при императоре Цинь [221 г. до н. э.] осталось только одно государство.

Разумеется, Бань Гу писал до того, когда современная археология и находки новых текстов произвели революцию в нашем понимании китайской истории. Но он предлагает нам модель, помогающую представить тот путь, по которому шло развитие китайского общества с эпохи неолита до Первого императора. Оно сопровождалось постепенным сосредоточением материальных ресурсов, технологий, письменности и административной власти в руках могущественных родов. В III тысячелетии до н. э., как показала современная археология, действительно существовали тысячи поселений и десятки небольших «государств», разбросанных вдоль рек центрального Китая, а также города, окруженные прямоугольными стенами из утрамбованной земли, в каждом из которых был собственный правитель. Именно с этого периода будет начинаться наш рассказ.