После «великого голода» прошло чуть меньше двадцати лет, и мы возвращаемся в деревню Сяоган, расположенную в уезде Фэнъян провинции Аньхой, к югу от реки Хуайхэ. В наши дни до деревни можно добраться по новой автомагистрали G36, проложенной от Хуанхэ до Нанкина через холмистые пахотные земли. Проезжая через изумрудно-зеленые рисовые поля с сетью искусственных водоемов и оросительных каналов, трудно представить себе голодающий мир начала 1960-х и 1970-х гг., в котором некоторые землепашцы еще пользовались деревянными плугами и боронами. Даже в 1978 г. деревня все еще представляла собой беспорядочное скопище сложенных из сырцового кирпича крестьянских домов, вытянувшихся вдоль одного из притоков Хуайхэ. Сейчас ее перестроили, оставив единственный старый дом с полным набором прежнего сельскохозяйственного инвентаря — реликвиями сорокалетней давности, которые вполне уместно выглядели бы и в хижине английского землепашца эпохи Тюдоров. Такой была материальная культура Сяогана после тридцати лет коммунизма.

Мы уже знаем, что в начале 1960-х гг., в период «большого скачка», уезд Фэнъян вместе с большей частью страны погрузился в голод. В деревне Сяоган с 1958 по 1960 г. от голода умерла половина жителей^{‹‹13››}. Затем, с началом «культурной революции», в условиях продовольственного дефицита и почти полной нищеты на свет народилось новое поколение детей. После неурожая, случившегося в 1978 г., ситуация стала вообще отчаянной, как вспоминает Гуань Юцзян, в то время молодой крестьянин чуть старше двадцати. «У меня было четверо детей, и все они ходили просить милостыню, даже самый младший. Еды отчаянно не хватало. Жизнь была очень тяжелой», — говорит он.

24 ноября восемнадцать глав местных крестьянских семей встретились в том самом, стоящем и сегодня, доме из сырцового кирпича на краю деревни, чтобы подписать тайное соглашение о разделе земли деревенской коммуны на отдельные семейные участки. По воспоминаниям Янь Цзиньчана, одного из них, «это было очень трудное решение. Но, не сделав этого, мы умерли бы от голода. Поступив так, мы рисковали многим. В конце концов мы решили пойти по этому пути. Нам грозила тюрьма или смерть, но мы все же поделили землю. Мы сделали это, чтобы перестать голодать». Это было противозаконно и противоречило одной из основополагающих идей революции. Теперь каждый участок должен был обрабатываться отдельной семьей, которая, отдавая установленную квоту государству, могла оставлять излишки себе, продавая или обменивая их там, где это было возможно. Жители деревни договорились, что, если власти схватят и казнят зачинщиков, то их детей до восемнадцатилетнего возраста будут воспитывать соседи. Учитывая опасность нового голода и вероятную гибель еще большего числа людей, это был, по словам Янь Цзиньчана, «выбор между жизнью и смертью». На месте подписей под документом оставили отпечатки пальцев, вымазанных красными чернилами — словно договор был скреплен кровью.

Уже на следующий год после подпольного мятежа в деревне Сяоган собрали урожай, который был больше, чем за пять предыдущих лет, вместе взятых, а производство зерна увеличилось до 90 тысяч килограммов. «Доход каждого домохозяйства за год вырос в восемнадцать раз: с 22 юаней до 400», — рассказывает Янь Цзиньчан. Когда об этом узнали местные власти, они закрыли глаза на крестьянскую инициативу. Фактическое положение на местах преодолело сопротивление пекинских сторонников жесткой линии, и вскоре нововведение уже ставили в пример деревням по всей стране. В течение двух лет от колхозов отказались по всему Китаю, что привело к мощнейшему наращиванию продуктивности сельского хозяйства.

Тайное соглашение, подписанное в Сяогане в ноябре 1978 г., теперь считается символической вехой, с которой начались стремительный экономический рост и индустриализация, захлестнувшие материковый Китай в последующие годы. Как оказалось, коммунизм противоречил самой природе китайской цивилизации. Сегодня деревня Сяоган в значительной степени перестроена, но по-прежнему окружена рисовыми полями и лесами. На одном конце деревни установлен монументальный героический фриз, возле которого находится небольшой музей, где гордо демонстрируют «договор жизни и смерти». Господин Янь теперь владеет процветающим рестораном, а ученики местных шестилетних школ приходят нему с вопросами о политике «реформ и открытости»^{‹‹14››} Дэн Сяопина. Когда его спрашивают о тех событиях, он отвечает очень просто: «У нас не было выбора. Нам предстояло подписать соглашение или умереть с голоду».