За восемь столетий, прошедших с падения Шан до воцарения Цинь Шихуанди (Первого императора Цинь), в ареале китайской цивилизации произошло множество важных событий. На месте лоскутного одеяла из мелких царств постепенно собиралось единое государство. Этот период отмечен становлением особой политической философии, выросшей на почве более древних исторических традиций и ритуалов власти. В ее основе лежала одна великая и неизменная идея: представление о добродетельном правителе, монархе-мудреце, ниспосланном Небом и располагающем безграничным доверием подданных. Ключевой фигурой в формировании этой идеологии — и выдающейся личностью китайской цивилизации — был Конфуций. Сам он рассматривал себя лишь как кодификатора и передатчика гораздо более древних традиций, но его влияние на культуру Китая было поистине безмерным и остается таковым даже несмотря на то, что в 1911 г. Китай официально перестал быть конфуцианским государством. Стремление к созданию единой государственности проявилось после череды непрекращающихся междоусобных войн — и за последние несколько лет мы гораздо больше узнали о нем благодаря только что обнаруженным археологическим памятникам и древним текстам.

В 2003 г. посетители магазинов в самом центре шумного многомиллионного Лояна^{‹‹1››} могли наблюдать за необычными раскопками. В ходе строительства новой станции метро была найдена огромная подземная камера, в которой находились восемнадцать колесниц с богато украшенными корпусами и колесами на спицах. Сохранились даже запряженные в дышла лошади. Жемчужиной этой находки стала шестерная упряжка, в свое время влекшая величественную императорскую колесницу. Эта подземная камера была одной из семнадцати ей подобных, раскопанных за последние годы в чжоуской «восточной столице». Все они прилегали к царским гробницам Восточной Чжоу, которая правила на центральной равнине с VIII в. до н. э. до своей гибели под ударами царства Цинь в 256 г. до н. э. Погребение колесниц состоялось в эпоху, которую сами китайцы называют Периодом Весен и Осеней (771–453 гг. до н. э.). Колесницы являлись элементами воинской культуры раннего железного века, процветавшей здесь в то время, когда Гомер писал «Илиаду». В тот период в Китае по-прежнему наличествовали свыше ста крупных и мелких государств, которые часто конфликтовали друг с другом. Их цари-воины, подобно гомеровскому Агамемнону, опирались на мелкие вассальные государства и племена, поставлявшие им колесницы и пехотинцев для ведения войн с врагами — борьбы за землю, сокровища, дань, рабов, женщин. Они собирали многотысячные армии, а крупное царство могло выставить на поле боя до семи тысяч колесниц^{‹‹2››}. Таким образом, раскопки в Лояне дают наглядное свидетельство существования иерархически организованной воинской аристократии, утверждавшей себя как при жизни, так и после смерти. Этот невероятный расход ресурсов отражает структуру древнекитайского общества, его ритуальные установления и военно-экономическую мощь.

В евразийских культурах бронзового века лошади появились в начале II тысячелетия до н. э., придя из центральноазиатских степей. Боевые колесницы быстро распространились на запад, достигнув Ирландии, микенской Греции, Египта эпохи фараонов и ведической Индии. В Китае использование колесниц в военном деле началось в эпоху Шан. Поначалу колесницы просто доставляли правителей и аристократов к месту битвы. В Период Весен и Осеней они становятся самостоятельным родом войск, и в больших сражениях уже участвуют тысячи колесниц. Так продолжалось до тех пор, пока боевое применение колесниц не пришло в упадок с появлением новых видов вооружений, включая массово производимые механические арбалеты циньской эпохи. Сами колесницы считались чрезвычайно престижным элементом оснащения. Они скрупулезно описываются в посвятительных надписях чжоуских правителей^{‹‹3››}, адресованных воинам:

Я дарую вам колесницу с бронзовой оснасткой, выкрашенной в красный цвет сбруей из мягкой кожи, попоной из тигровой шкуры с красной отделкой, бронзовыми колокольчиками на яремной перекладине, позолоченным футляром для лука и колчаном из рыбьей кожи, упряжкой из четырех коней, снабженных удилами, уздечками и бронзовыми украшениями, позолоченными ремнями подпруги и алым знаменем с двумя колокольчиками.

У нас есть также и китайский эквивалент Гектора и Ахилла, героев Троянской войны. В героической поэзии эпохи Чжоу боевые колесницы воспеваются с неменьшей любовью, чем в гимнах «Ригведы», в «Махабхарате» или у Гомера. В описании массовой атаки колесниц, сопровождаемой шумом бешено вращающихся колес, «грохочущих подобно раскату грома» над равниной, мы видим проблески китайской «Илиады»:

Описывая этот период, длившийся вплоть до объединения Китая в 221 г. до н. э., историк Сыма Цянь говорил: «Века до империи Цинь слишком далеки, а сведения о них слишком отрывочны, чтобы можно было составить подробный рассказ»^{‹‹5››}. Однако же открытия, сделанные за последние сорок лет, коренным образом преобразовали общую картину. В число новых находок входят тексты на бамбуковых дощечках, архивные записи на черепаховых панцирях, поразительная серия бронзовых предметов с выгравированными на них надписями и прежде всего царские захоронения Чжоу. Они пролили свет на войны этого государства, а кроме того, помогли лучше понять придворную культуру с ее церемониальными пиршествами, жертвоприношениями, играми, состязаниями лучников и борцов, ритуальными танцами и прослушиванием музыки. Новые тексты, рассказывающие о пожалованиях земли, обнажили механизмы функционирования аристократической культуры и, конечно же, показали первые образчики китайской бюрократии, в рамках которой уже существовали обособленные департаменты земли, строительства и войны, укомплектованные профессиональными писцами и делопроизводителями^{‹‹6››}. К этому же периоду относятся зачатки системы округов, существующей и по сей день.

Эпоха Чжоу — первый период китайской истории, отмеченный дошедшими до нас объемными текстами. К их числу относятся произведения классического канона^{‹‹7››} китайской культуры, сохранившиеся в специальных собраниях. Древнейшим из них является знаменитый текст для гаданий — «Книга перемен» («И цзин»). Эту книгу, загадочную и философичную, можно считать одним из величайших произведений мировой литературы, а в самом Китае и странах Юго-Восточной Азии она по-прежнему используется в качестве практического наставления. «Книга песен» («Ши цзин») представляет собой сборник поэзии, содержащий самые ранние тексты старейшей из ныне живых поэтических традиций мира. Некоторые включенные в нее песни восходят к началу I тысячелетия до н. э., а может быть, и к еще более раннему времени. Они рассказывают о любви, ухаживании и браке, земледелии и пиршествах, танцах и жертвоприношениях, охоте и войне. Прекрасные стихи, повествующие о радости жизни и горечи утраты, предвосхищают великие поэтические творения последующих эпох, с которыми мы еще столкнемся в ходе повествования. Они позволяют нам заглянуть в мир чувств жителей Древнего Китая, пронизанный человечностью. С другой стороны, «Книга записей [речений государей прошлого]» («Шу цзин») включает важнейшие исторические памятники и, согласно ее собственным утверждениям (вероятно, справедливым), содержит тексты Западной Чжоу, утвердившейся после победы над Шан в XI в. до н. э., в том числе знаменитый рассказ о падении Шан (см. главу 2).

Эти произведения создавались в подкрепление чжоуских претензий на власть, и в этом качестве им суждено будет повлиять на всю последующую китайскую традицию. В них завоевание Шан изображается как победа справедливого правителя над злым и развращенным тираном, а также подчеркивается законное правопреемство Чжоу. Таким образом, в «Шу цзин» сама история преподносится как важнейший инструмент, используемый в утверждении права на власть. Отныне контроль над историей будет неразрывно связан с контролем над искусством письма, монополизированным государством с его писцами и блюстителями ритуалов. Фактически посредством письменного слова осуществлялось управление историей.

Со всем сказанным тесно связана еще одна ключевая идея: чжоуская концепция Небесного мандата. Как мы видели, изначально выражение тяньмин, «небесное повеление», отсылало к астрономическому событию, наблюдавшемуся в 1059 г. до н. э. во время правления Вэнь-вана, сын которого, У-ван, стал основателем государства Чжоу. У-ван и его прорицатели истолковали знак свыше как «великое послание» Владыки Неба: как отныне считал государь, «Небо [Тянь] будет хранить и защищать меня, своего сына, так же, как оно защищало прежних правителей четырех сторон света».

Таким образом, правление Чжоу было обусловлено волей небес. Монарх и его династия (родственники по мужской линии) могли находиться у власти лишь до тех пор, пока это высшее благоволение сохранялось. Правитель, пренебрегающий своими священными обязанностями или же поступающий подобно тирану, нарушал космическую гармонию и тем самым навлекал на себя неудовольствие Неба. За этим неизбежно следовала смута, и общество погружалось в хаос — происходило то, чего носители китайской культуры опасаются больше всего даже в наши дни. В конце концов Небо могло отозвать свой мандат, а затем явить новый, обычно в форме очевидного всем знамения.

Период Западного Чжоу длился около четырехсот лет. За это время представление о небесном знаке или повелении заметно эволюционировало: вместо конкретного события 1059 г. до н. э., случившегося в правление Вэнь-вана, под ним стали подразумевать стройную концепцию переходящего мандата на власть, включенную в теорию династических циклов. Теперь его источником считался Шан-ди, древний Повелитель Неба; будучи высшим божеством в государстве Шан, этот персонаж в указанный период все больше сливается с тянь, самим Небом — высшим божеством в государстве Чжоу. То, что мы наблюдаем здесь, можно назвать созданием парадигмы. Политическая идеология, а также, разумеется, и политическая философия начинают подгоняться под монархическую идею правителя-мудреца. Именно поэтому влиятельные мыслители позднейших времен — от Конфуция до Ван Аньши и Сыма Гуана в XI в. — оглядывались на эпоху Чжоу как на идеал. Для Конфуция завет «следовать чжоускому вану» становится своеобразной мантрой. То был золотой век, которому следовало подражать — подобно тому, как стрелки отстающих часов неизменно нужно возвращать в правильное положение. Высокий статус государства Чжоу проявлялся в использовании этого имени в названиях позднейших государств на территории Китая, таких как Поздняя Чжоу середины X в. или Великая Чжоу 1350-х гг. Все подобные царства объявляли себя очередными преемниками Чжоу, которая служила им моделью для подражания.

Таким образом, космос воспринимался как нравственный порядок, а этические ценности встраивались в механизм функционирования земного мира. Считалось, что добродетельный правитель служит посредником между небесами и миром людей. Шанские цари с их прорицателями выполняли ту же функцию, но теперь в основе договора лежал моральный контракт. Разумеется, в рамках любой культуры реалии власти могут сильно отличаться от идеала; в Китае это определялось тем, насколько успешно придворные министры и философы были способны влиять на основные принципы, которыми руководствуется правитель. Описанная схема будет воспроизводиться в течение последующих двух с половиной тысячелетий. Церемония 1899 г., с описания которой началась эта книга, была ее живым воплощением в век телефона и автомобиля. Мы еще увидим, что с концом империи эта мощная идея не умерла. Даже в коммунистическую пору партийная автократия, как и в старые времена, незримо опиралась на Небесный мандат^{‹‹8››}. Фигуру монарха-мудреца можно разглядеть в образе председателя КНР Мао Цзэдуна, чья каллиграфия даже была увековечена на камнях священной горы Тайшань^{‹‹9››}. В период «культурной революции» культ личности Мао внушал людям веру в добродетель Великого Кормчего и Учителя.