После того как в 1860 г. во время Второй опиумной войны англо-французские войска разрушили Старый летний дворец Юаньминъюань под Пекином, вдовствующая императрица успела восстановить в парке Ихэюань часть павильонов и садов — государыня очень любила проводить здесь лето. Но теперь, в отместку за то, что она поддержала Восстание ихэтуаней, британцы отправили армию на холмы и вдребезги разнесли все, что было восстановлено, разрушив даже храмы и осквернив буддийские образы. Для оккупационных держав в 1900 г. не было ничего святого.

Итак, бунт завершился тем, что империалисты устроили в стране погром, а цинское государство было потрясено до основания: не сумев вовремя решить, как ему лучше действовать, оно попало в наихудшее положение из всех возможных. Восстание ихэтуаней оказалось для него началом конца. Даже в провинции вера в империю, великую систему конфуцианских ценностей и поддерживающие ее церемонии, утратив харизму, начала угасать. Старые императивы, включая следование обрядам и ритуалам, преданность императору, почитание истории, утратили смысл. Весь огромный, магический, воображаемый мир, наполненный верованиями и символами, трещал по швам. Мандат Небес был утрачен.

Наложенная на цинское правительство контрибуция, которую предстояло выплачивать на протяжении сорока лет, сегодня эквивалентна более чем 60 миллиардам долларов. Обратившись к бесчисленным дневникам и мемуарам, оставленным современниками, мы можем узнать, как воспринимал происходящее китайский народ. В этом плане весьма примечательным источником служит состоящий из двухсот тетрадей дневник самого простого человека из маленькой деревни, располагавшейся недалеко от шахтерского города Тайюань в провинции Шэньси.

Звали его Лю Дапэн^{‹‹18››}; в своих краях он едва ли мог претендовать на какую-то социальную значимость, но в итоге сумел выступить в роли «рядового китайца», выражающего истинные чувства людей. Лю Дапэн успешно сдал провинциальный экзамен, но на службе никогда не состоял. Это был учитель, земледелец, управляющий шахтой, верный императору и старым обычаям. Оставаясь приверженцем традиционной конфуцианской морали, он не относился к тем, кто поддерживал фанатиков, хотя первопричины восстания представлялись ему очевидными. В своем дневнике Лю Дапэн писал о распространявшемся повсюду насилии и об убийствах новообращенных христиан-китайцев. Он был потрясен жестокостью творившихся расправ, ведь ихэтуани проходили через его собственную деревню, буквально мимо его дверей, но тем не менее конфуцианские ценности не мешали ему видеть в ихэтуанях своего рода патриотов. Отрывки из дневников Лю Дапэна приводятся здесь в переводе Генриетты Харрисон:

Нынешние беспорядки спровоцированы иностранцами и христианами, тиранящими простой народ… Тех, кто им противостоит, обвиняют в том, что они мятежники, и бросают против них войска. Люди не готовы с этим мириться, поэтому я подозреваю, что покушения на чиновников и убийства солдат будут происходить и впредь, причем во многих местах… Контрибуция огромна, и люди едва сводят концы с концами.

По мнению Лю Дапэна, наблюдавшего за событиями из окон своего ветхого дома на главной улице деревни, теперь на карту было поставлено само существование империи. Он по-прежнему верил в старую экзаменационную систему. К собственному разочарованию, сам Лю Дапэн выдержал экзамен только на провинциальном уровне, дважды провалив общенациональные испытания в Пекине, но он уважал солидных господ, успешно прошедших их и получивших высшие ученые степени: по его мнению, они лучше всех разбираются в том, что такое конфуцианское видение социального порядка и общественной морали. Он по-прежнему считал, что самого великого уважения достойна фигура всемогущего и преображающего мудреца-императора — в данном случае находящегося под стражей императора Гуансюя, бледного человека с вытянутым лицом. Лю Дапэн верил, что за публичной маской скрывается суровое, мудрое и неизменное великодушие. Образ императора являлся Лю Дапэну даже в сновидениях^{‹‹19››}, и тогда он, бедный сельский учитель и управляющий шахтой, получал возможность выступать перед венценосцем с критикой, разоблачая бесчестных и некомпетентных советников, которые поставили нацию на грань катастрофы:

Я выступил вперед, чтобы высказаться. «Налоги деньгами и зерном нужно уменьшить, — сказал я. — В правительство требуется назначить компетентных и квалифицированных людей, а бесчестных неумех надо разогнать. Школы следует восстановить, а сельским хозяйством и шелководством дорожить. Необходимо укрепить симпатии простого народа к маньчжурской династии и тем самым упрочить государство… Мы нуждаемся в военачальниках, способных изгнать западных и японских варваров…» Мои слова потрясли всех присутствующих. Но император, склонив голову, выслушал меня с величайшим вниманием, и лицо его осеняла радость…

Конечно, китайская культура была не единственной, где простым людям по ночам снился монарх, но едва ли мы сможем найти лучший пример того, насколько глубоко многовековой образ мудреца-правителя впитался в подсознание простых китайцев. Тем не менее, писал Лю Дапэн в дневнике, рассуждая о своих соседях, проживающих в угольном поясе Шэньси, в нынешние времена налоги, вводимые из-за выплат контрибуции, обрекли людей на самые суровые лишения — и, «если не принять соответствующих мер, угнетенные восстанут».