Поразительные находки из Аньяна послужили доказательствами того, что в древних мифах содержится зерно истины и что ранние китайские историки донесли до нас картину прошлого, довольно прочно основывающуюся на реальности. По самой своей природе кости не рассказывают о светлых сторонах жизни (любви, свадьбах, праздниках и тому подобном, о чем см. в главе 2), и, скорее всего, наше восприятие эпохи Шан искажается жанровой спецификой надписей. Тем не менее трудно избежать впечатления, что тексты на гадальных костях в избытке насыщены тем, что мы могли бы назвать культурой тревоги: постоянной озабоченностью угрозами внешними и внутренними — ливнями или засухой, наводнениями, посылаемыми «Духом Великой реки», и резкими порывами «Великого ветра», нашествиями саранчи и набегами враждебных племен. Несмотря на великолепие царских усыпальниц и огромные размеры последней столицы, простиравшейся на 24 квадратных километра вдоль берегов реки Хуань, здесь повсюду присутствовало подспудное ощущение того, что даже сам город есть нечто временное.

Повсеместно чувствовалось, что миру этих людей все время угрожает хаос, а им необходимо постоянно и неустанно добиваться благосклонности высших сил, которые, незримо находясь совсем рядом, каждую минуту грозят прорваться из мира снов в реальный мир. Отсюда и без конца повторяющиеся вопросы: «Поднимется ли большая вода? Произойдут ли бедствия? Неужели сам Ди карает это поселение? Как Ди относится к процветанию этих мест?»

Роль правителя как толкователя воли духов, позволяющего ответить на эти бесконечные вопрошания, обусловливала его политический и религиозный авторитет. Богатые урожаи и славные победы становились возможными благодаря совершаемым им жертвоприношениям, проводимым им ритуалам, получаемым им прорицаниям. Поэтому надписи на гадальных костях можно трактовать как своего рода ритуальный диалог между предками и потомками. Подобно тому, как военачальники и чиновники отчитывались перед правителем, он сам отчитывался перед своими усопшими предками, которые служили посредниками в его отношениях с Ди — Повелителем Неба.

Таким образом, правитель был не просто человеком, который руководил государством, командовал войском, распоряжался рабочими и распределял среди родственников и аристократов земли, бронзовые изделия, рабов и сокровища. Он выступал ключевым звеном, поддерживавшим связь с правителями прошлых эпох. От него зависели благополучие и порядок: он мог обеспечить хороший урожай, вызвать дождь или отвести стихийное бедствие. И в этом, возможно, содержится прообраз будущей роли правителя во всей китайской истории — роли монарха-ученого, вместилища высшей власти и высшей мудрости. Далее мы увидим, что китайская цивилизация никогда не отказывалась от этого образа мыслей и сохранила его и в XX в.

Итак, в эпоху Шан^{‹‹34››} начинают проявляться некоторые из основополагающих мотивов, которые будут играть формирующую роль в китайской истории на всем ее протяжении — вплоть до сегодняшнего дня. Государство Шан вышло из неолита[10], как и его соседи в других частях Китая. Но именно оно заложило модель более поздней китайской монархии — государства, которому присущи центральная роль правителя как посредника между Небом и Землей, первостепенная важность происхождения и предков, контроль над шаманскими ритуалами и прорицаниями как источниками авторитета, монополия на технологию обработки бронзы, а также письменность. В Китае формирование цивилизации с самого начала шло под влиянием политической необходимости, ритуалов власти и толкования воли Неба представителями элиты.