В середине зимы 1632 г. на полях провинции Аньхой лежал густой снег. Направлявшийся домой одинокий всадник пересек Янцзы на пароме и углубился в сельские районы к северу от реки. Торопясь побыстрее оказаться под крышей, он всю ночь скакал мимо замерзших озер, по местам, покрытым шрамами крестьянских восстаний, которые с 1620-х гг. вспыхивали повсюду. Свои мысли во время езды он позже превратил в стихи, следующие ниже в английском пересказе Уилларда Педерсона:

Я ехал домой в зимнюю стужу, незадолго до солнцестояния. И днем, и ночью дул резкий северный ветер; и почему холод такой пронизывающий? Поля были укутаны снежным одеялом. В придорожной деревне ночью кто-то рыдал в голос: жителям пришлось срубить свои тутовые деревья на дрова. В ночном воздухе я слышал шум дождя, переходящего в мокрый снег… Кнут в моей руке был холоден, как железо.

Человек по имени Фан считал себя блудным сыном: «Вдали от дома и в полнейшем унынии… Почему я предпочел жить так далеко, стать таким „храбрецом“?» — спрашивал он себя. На пустынных, непаханых и заснеженных полях почти не было признаков жизни:

Ручьи в полях покрылись льдом. Я проскакал сто ли, чтобы в первый раз за все время вернуться домой, и вошел в ворота глубокой ночью — лампы все еще горели. Встреча с близкими настолько взволновала меня, что я лишился слов. Тогда моя семья и остальные домашние начали смеяться надо мной: «Год проходит за годом, но ты всегда в разлуке с нами».

21-летний Фан был выходцем из старого клана, пользующегося большим авторитетом в Аньхое. В Нанкине он вел образ жизни, присущий золотой молодежи, купаясь в деньгах и привилегиях, готовясь к проводившимся раз в три года провинциальным экзаменам, читая классиков и историков, приобретая предметы антиквариата сунской и юаньской эпох и посещая коллекционеров редких книг в нескольких великолепных частных библиотеках. Больше интересуясь наукой, нежели религией или философией, он также присматривался к западной учености, распространявшейся иезуитами. Потускневшую славу южной столицы окончательно затмили власть, политика и бюрократия Пекина, но зато здесь оставалось больше индивидуальной свободы, и, соответственно, развлечения предлагались сказочные и разнообразные: в их ряду были и друзья, и еда, и музыка, и плотские утехи в роскошных увеселительных заведениях под Восточной стеной. По лесистым склонам Пурпурной горы «на десять ли вдоль речных берегов тянулись блистательные особняки с разноцветными террасами, богато украшенными изящной резьбой и великолепными шелковыми занавесками». Здесь, как вспоминал друг нашего героя, «с наступлением ночи освещенные фонарями лодки собирались вместе, образуя мерцающую массу огней, которая беспорядочно извивалась подобно дракону, — и становилось светло, как днем. Бой барабанов задавал ритм гребцам, заставляя сердца стучать быстрее. У шлюзов Восточного квартала веселье продолжалось до самого рассвета…»^{‹‹18››}

Семья, оставшаяся дома, не одобряла всех этих роскошеств и излишеств. Как раз в то время в уездных листках начинают появляться критические заметки, касающиеся подобных поводов. В них говорилось, что простые люди с неодобрением смотрят на то, как богатая молодежь из старых семейств уезда отходит от обычаев предков, презрев умеренность и бережливость и ведя жизнь, наполненную наслаждениями. Семью также беспокоила студенческая отрешенность Фана от местных проблем и проскальзывавшие у него нотки недовольства. «Никто меня не понимает», — повторял он, браня царившие в обществе политические и интеллектуальные порядки. По мнению родственников, юношеское разочарование, циничный юмор, «подавляемая озлобленность» не сочетались с заповедями конфуцианства и не способствовали навыкам, требуемым для успеха на экзаменах и последующего служения государству. Его отец и мать, сестры, тетя по имени Фан Вэйи были людьми высоких нравственных устоев, потомками клана высокопоставленных чиновников, писателей и художников. Его прадед (которого Фан знал в детстве) построил павильон с алтарем Конфуция и открыл в нем своего рода школу, в которой поощрялись дискуссии на темы морали и «врожденной добродетельности человеческой природы». Дедушка даже преподавал в академии Дунлинь, так что семейный послужной список был вполне внушительным. В самом деле, его предок Фан Фа, именитый судья, был одним из тех, кто в 1403 г., во времена императора-узурпатора Чжу Ди, отказался явиться по приказу государя и вместо этого покончил с собой: он предпочел утопиться, не желая служить незаконному правителю. Иначе говоря, семья давно и твердо придерживалась высоких моральных стандартов, и теперь происходящее в большом мире ощущалось ею как угроза. И дело не ограничивалось тем, что провинцию терроризировали банды разбойников; столь же опасной была и регулярная армия Мин: «Убийства, грабежи, разбои, чинимые правительственными войсками, не прекращались». Позднее молодой человек напишет об этом времени, рассказывая о себе в третьем лице:

А теперь семья все заметнее беднела, не имея возможности угостить гостей ничем, кроме скромного обеда типа «трех блюд», какие предлагают старикам на деревенском празднике. На протяжении поколений семейство вело добродетельную жизнь. Но сейчас добродетель оказалась не в чести. Многие поколения предков посвящали себя учебе, но теперь ученость повсеместно презиралась. Он писал критические отклики на современную политику, но почти сразу сжигал их. Мог ли он осмелиться открыть людям нынешнего века свои мысли? Время для этого было неподходящее.

Итак, ранним утром Фан наконец прибыл в Тунчэн, где находилось родовое поместье. Слуги открыли ворота и приняли лошадь. Его радостно встретила семья, в том числе любимая тетушка Фан Вэйи^{‹‹19››}, которая воспитывала его со смерти матери, когда мальчику исполнилось всего двенадцать. Родственникам было о чем поговорить: уже давно одной из первейших тем оставалось неуловимое, но явное падение престижа культуры среди тех, кто обязан отвечать за ее сохранение. Это был род старых землевладельцев с давним опытом, которые продавали рис и прочую продукцию в Нанкин. На них трудилось множество людей, они были столпами местного общества. Подобно своим соседям и друзьям, эти люди видели причины местных неурядиц в событиях лета 1618 г., когда округа была потрясена внезапным и жестоким бунтом: «подлое и злое поветрие уже давно причиняло вред», но теперь его давление нарастало, причем не только здесь, но и по всей империи. В Маньчжурии, на северных рубежах владений Мин, возникло мощное государство. В 1629 г. маньчжуры напали на Пекин, вызвав шок и тревогу как у властей, так и у простых граждан, которые бессильно наблюдали за тем, как конные отряды атакующих в страшных шлемах с перьями разъезжали за городскими стенами, разоряя предместья. Предзнаменования были недобрыми.

До прошлого года отец Фана служил главой одного из подразделений военного министерства, и его отчеты печатались в «Столичном вестнике», провинциальные выпуски которого Фан, будучи студентом, читал в Нанкине. Фана-старшего не переназначили на должность, но он по-прежнему «обоснованно переживал по поводу просчетов в военном планировании». Бабушку Фана особенно беспокоили повальные беззаконие и бандитизм, развал системы правопорядка. «Надо готовиться к предстоящему, — говорила она, — приучать себя к тяжелому труду и лишениям, быть бережливыми и трудолюбивыми, не проявлять самодовольства и не мнить себя великими и могущественными. Этого нельзя забывать ни на день — мы должны быть готовыми к будущим нелегким временам».

Династия Чжу занимала престол в империи Мин уже более двух с половиной столетий, но в 1620–30-х гг. серия крестьянских восстаний обрекла ее на крушение. Бедственное положение в деревне привело к тому, что в некоторых областях разразился голод; вспышки оспы и чумы, начавшиеся в регионе Янцзы, распространились на север. За этим последовал очередной великий всплеск крестьянского мятежа — из числа тех, которыми так богата история Китая. Подобно движениям Лю Бана, свергнувшего Цинь, или Хуан Чао, который почти свалил Тан, банды повстанцев объединялись, протестуя против налогов и голода и продвигаясь из Шэньси в Хэнань и на центральную равнину. В 1635 г. повстанцы под предводительством Ли Цзычэна и Гао Инсяна вступили в провинцию Аньхой. Вначале они осквернили гробницы предков первого императора Мин в Фэнъяне, а затем двинулись к городам Лучжоу (Хэфэй) и Аньцин. Как раз между ними находились Тунчэн и поместье семьи Фан. Неудивительно, что в семейном гнезде было так тревожно.

Устремления повстанцев глубоко беспокоили старые землевладельческие семьи, подобные клану Фан. Как писал местный вестник, «народное возмущение» было спровоцировано тайными обществами, проповедующими классовую войну. Растущее неравенство между землевладельцами и батраками, богатыми и бедными, подогревало напряженность. Ходили также разговоры о том, что некоторые могущественные кланы ведут себя «распущенно и расточительно», а «их сыновья, младшие братья, молодые слуги-мужчины и свита постоянно грабят бедных простолюдинов и попирают закон». Социальные обиды росли, как снежный ком. Многие полагали, что крестьянские вожди по всей области заключили союз, а простолюдины собираются массово восстать. В Тунчэне прямо перед государственной управой были вывешены плакаты с призывами к бунту, а однажды ночью толпа крестьян во главе с местными лихими людьми блокировала город, после чего сожгла и разграбила сотни домов, размахивая флагами и факелами. Обстановка напоминала «кипящий котел, содержимое которого переливается через край».

«Никогда прежде город не переживал подобного потрясения, — писал молодой Фан. — Хотя местность процветала, распространение враждебных настроений уже давно сказывалось на положении вещей. Никто, однако, и подумать не мог, что дело дойдет до вспышки насилия с участием вооруженных людей». Его отец энергично занимался сбором средств на городскую оборону и оружие для ополченцев. Когда ситуация накалилась еще больше, семья приняла решение отправить женщин — сестру Фана, его двоюродных сестер и тетю Фан Вэйи вместе с их пожилой матерью и несколькими домашними слугами — в безопасное место в Нанкин. Это было знамением времени: «Девять из десяти богатых и влиятельных семей, живших к северу от реки, перебрались сюда, на юг». Зимой 1634 г. повстанцы осадили Тунчэн, но были отброшены. В других местах их ждала более богатая добыча. К тому времени бабушка и прочие женщины клана уже обосновались в Нанкине. Среди них была тетушка Фан Вэйи.