Последнее большое путешествие Сюй Сякэ совершил в то самое время, когда под напором крестьянских восстаний империя Мин начала терять власть в центре страны. В 1639 г., в возрасте 50 лет, он отправился на юг, в Юньнань, к отвесным речным ущельям Меконга и Салуина, в страну потрясающей красоты, необыкновенной флоры и чудесной фауны‹‹11››. Формально эти земли уже много веков принадлежали Китаю, но массовое заселение их китайцами началось лишь в XIV в., когда монголы разместили здесь гарнизоны, состоящие из военных поселенцев. При империи Мин за ними последовали и хань, но их влияние оставалось крайне незначительным. Всем управляли местные вожди, или тусы[82], принадлежавшие к могущественным региональным кланам, — этнические некитайцы, усвоившие китайскую культуру. На территории народности ицзу, например, «посреди таинственных и далеких гор», Сюй Сякэ нашел человека, который обладал настолько высокой культурой, что встреча с ним показалась ему «поистине подобной встрече с бессмертным». В областях на границе с Бирмой ему, напротив, встречались «дикари, одетые лишь в набедренные повязки… которые никогда раньше не слышали о Китае». «Прежде они были под китайской властью, но в наши дни имперское правление и истинная культура их никак не затрагивают», — пишет он. В этих местах часто происходили мятежи. По мнению Сюй Сякэ, возврата к цивилизации можно было добиться лишь возвращением прямого китайского властвования.
Исследуя верховья Меконга и Салуина в провинции Юньнань, он направился в Лицзян, где посетил Снежную гору нефритового дракона, а также Гору куриной лапы — на последней из них располагалось знаменитое буддийское святилище. В этой местности проживали народность наси и другие туземные племена, говорившие на тибето-бирманских языках. Лицзян был старым городом, основанным еще в сунскую эпоху, и к приезду Сюй Сякэ он уже привлекал путешественников, хотя добираться до него было гораздо труднее, чем сейчас: утомительная сухопутная поездка занимала много недель. Это был живописный аванпост на самом краю империи Мин, но даже тогда в городе работали обслуживавшие приезжих проводники и носильщики, а за дополнительную плату желающие могли пересечь мосты и вскарабкаться по веревочным лестницам к его знаменитым пещерам. Местный старейшина тепло принял путешественника и угостил его местными блюдами на специально устроенном ужине. В соседнем Дали — сегодня это раскинувшийся на берегу озера очаровательный хиппующий городок с вегетарианскими кафе и даосскими прорицателями — Сюй Сякэ провел несколько месяцев, задержавшись там после смерти своего давнего спутника монаха Цзинвэня.
Этот регион с 1382 г. находился под ненавязчивым — «на ослабленном поводке» — контролем Китая, управлявшего территорией через местных старост. Правящее семейство Му приняло китайское имя, чтобы продемонстрировать свое желание приобщиться к китайской культуре. Подчиненные этому клану вооруженные отряды служили барьером против тибетцев, пытавшихся проникнуть в округу с противоположной стороны гор. Сюй Сякэ остановился во дворце Муфу в старом городе; он жил в большом, похожем на храм здании, которое, пережив масштабную реставрацию после восстания 1873 г., поднятого местными мусульманами, стоит на мощеных улицах по сей день. Семейная надпись, датируемая XVI в., служит напоминанием о разгроме отряда грабителей-тибетцев и восхваляет конфуцианские добродетели. Сюй Сякэ был гостем Му Цзэна, «верного и праведного», высококультурного человека, истового буддиста, «жаждущего приветствовать у себя благородных людей». Перевод отрывков из юньнаньского дневника Сюй Сякэ на английский выполнен Джулианом Уордом.
«Семейство Му прожило здесь две тысячи лет, — писал он. — Особняки у них не хуже, чем у правителя»‹‹12››. Му были хитрыми дельцами. «Стоит только императорской армии приблизиться к их пределам, как семья смиренно соглашается покориться. А когда армия уходит, они вновь утверждают свою власть. Так что их род на протяжении нескольких поколений не претерпел никакого ущерба от императорских войск. Более того, благодаря исключительно процветающей горнодобыче [золота и серебра] их область является самой богатой из всех неханьских областей».
Сюй Сякэ получал приглашения на званые обеды такого размаха, что ему приходилось нелегко. На одном из них было подано восемьдесят блюд, а среди деликатесов фигурировали языки яка и плоды личжи. В качестве местного старосты Му Цзэн тепло приветствовал необычного путешественника-литератора, прибывшего из центра китайской культуры, и позднее, совершая объезды своих владений, обменивался с ним письмами. Му Цзэн стремился узнать побольше о китайской цивилизации. Он предложил гостю проверить написанное им стихотворение на китайском, и тот потратил на это несколько дней, «придав стихам больше разнообразия и исправив множество неправильных иероглифов». Му Цзэн просил его задержаться, чтобы написать путеводитель по буддийским священным местам, разбросанным вокруг горы Цзицзушань, а также заняться образованием его четвертого сына: «Мальчик интересуется писательством, но поскольку в наших краях нет хороших учителей, он не смог даже мельком прикоснуться к культуре Центральных равнин. Поэтому я прошу вас позаботиться о нем: если он научится основам, вы заслужите мое вечное уважение», — убеждал он путешественника. Сюй Сякэ согласился, оценив мальчика весьма высоко: «Его работы написаны хорошим языком».
Путешествия нашего героя по империи открывают необычайно яркую картину реальной жизни людей, живших на окраинах государства Мин. Он рассказывает нам о том, как избежать опасности, о средствах передвижения и об укладе жизни местного народа, но, помимо этого, обнажает и недостатки минской администрации. Его странствия по провинции Фуцзянь неоднократно прерывались из-за пиратских набегов, во время которых паромы в устьях рек прекращали ходить. Он отмечает, что, начиная с 1620-х гг., на юго-востоке Гуанси и Гуйчжоу произошло несколько восстаний, а еще южнее, у границы с Вьетнамом, он встречал людей, которые «знают только варварские обычаи и даже не слышали о существовании Китая». Их городам и деревням закон был настолько чужд, что странник буквально «впадал в ужас» от открывшегося ему зрелища. В некоторых областях Юньнани местные старейшины почти не имели контактов с центром. В 1630-х гг. Сюй Сякэ отмечал:
Многие вожди просто-напросто угнетают жителей своих территорий… Образующийся из-за этого хаос, который доходит до границ империи, следует немедленно прекратить. Страдания различных групп ицзу, вызванные жестоким обращением с ними со стороны племенной знати, являют поистине душераздирающую и отвратительную картину… Причина, по которой ситуация в последнее время ухудшилась, заключается в том, что ицзу озабочены лишь своим выживанием — и поэтому вопрос об их несгибаемой преданности далеким хозяевам даже не стоит. Так что нарушители спокойствия всегда могут с легкостью подбить их на бунт. Ицзу не пользуются китайским языком и живут исключительно по своим обычаям‹‹13››.
Наш путешественник приходит выводу, что на огромных территориях от Бирмы и Вьетнама на юге и до земель, примыкающих к Тибету, имеется «множество городов и округов, скрепляемых вместе лишь славой императорского имени, а также имперской политикой „ослабленного поводка“».
Такой была ситуация, сложившаяся на окраинах империи Мин. При этом, однако, имелись и исключения, выпадавшие из общей картины. В 3200 километрах от Пекина, на крайнем юге провинции Юньнань, недалеко от границы с Бирмой и Лаосом, Сюй Сякэ остановился у господина Цзао‹‹14››. Это было на реке Лунцзян, в заснеженных горах, окружающих уезд Мэнла, где на горизонте видны белые пики. Цзао был местным туси, племенным вождем и тоже принадлежал к этнической группе ицзу. Он пригласил Сюй Сякэ к себе в дом, где приветствовал его в традиционном национальном костюме ицзу с красной повязкой вокруг головы. Затем он переоделся, после чего вновь поприветствовал гостя, но теперь уже на китайский манер. После вечерней трапезы — мы можем представить, как Сюй пробует блюда самобытной кухни этой части Юньнани, приправленные кокосом и кориандром, — в главном помещении для путешественника была приготовлена постель, но, прежде чем отправиться спать, хозяин и гость обстоятельно побеседовали по-китайски. В то время на многих территориях Юньнани царило беззаконие, а репутация местных вождей, особенно после восстания 1621 г., была неважной. Цзао поспешил сообщить, что на его отдаленном, но верном аванпосте империи все не так. «В прошлые времена, — говорил он, подразумевая, вероятно, недавний мятеж, — это место было полем битвы и гнездом воров».
Сегодня, под покровительством Сына Неба, повсюду царит мир. Съестное у нас в изобилии: здесь куда лучше, чем в других местах. Там люди страдают от засухи, а здесь дождь идет, не прекращаясь. Там только начали сеять, а здесь новые посевы уже пробиваются [и] всходят. Там полно воров и разбойников, а здесь на ночь не запирают дверей. Возможно, мы живем в обнищавшем пограничье, но это счастливое место. Единственное, что нам нужно, — чтобы сюда иногда приезжал благородный муж. И вот теперь здесь вы: разве реки и горы не возрадуются?
Возможно, описанное было исключением. Ведь на деле внешние пределы империи больше не контролировались центром: тут уже давно не видели императорских солдат, не говоря о сановниках-ученых из самого Пекина. В своих последних заметках Сюй Сякэ вписывает эту местную зарисовку, выполненную крупным планом, в более широкий политический контекст. Юго-запад беспрестанно рождал мятежи: на его примере можно было наблюдать за тем, как империя ослабляет свою хватку на периферии. Сюй хорошо понимал это, но он знал и о том, что делается в центре: среди его друзей были участники дунлиньского движения из родного Уси, и он с сочувствием относился к современникам, критиковавшим имперскую систему. Когда Сюй Сякэ в своих дневниках пишет о необычайно могущественном евнухе Вэй Чжунсяне, он прямо говорит о том, что тирания этого деятеля при дворе имеет прямое отношение к хаосу, усугубляющемуся в других частях страны: «В те времена у власти в Пекине находился Вэй Чжунсян, провоцировавший беспорядки и сеявший беззаконие», а в далекой Юньнани могущественные местные нотабли становились «все более безрассудными и развязными». Пьянящая свобода странствий, которая доставляла Сюй Сякэ такую радость в ранние годы, теперь ограничивалась не только местными обстоятельствами, но и более общим ощущением приближающегося надлома.
Во время второй и последней поездки в Юньнань (1638–1640) Сюй Сякэ заболел малярией; ему было настолько плохо, что его царственный покровитель, владыка народа наси, снабдил его провожатыми с носилками, которым предписывалось доставить путешественника домой. Дорога заняла шесть месяцев. Сюй Сякэ умер 8 марта 1641 г. и был похоронен рядом со своим старым домом в Уси, по соседству с могилами предков.
Сегодня здесь мемориальный зал, который украшен богатой коллекцией высеченной в камне эпиграфики. Верный долгу Сюй Сякэ собрал ее в честь своей матери, вдохновительницы его походов. Перед красивым, вымощенным кирпичами садом, где находится его могила, — густая бамбуковая роща. Восхищение, которое он некогда вызывал у своих друзей, разделяет и нынешняя хранительница этого мемориала, которая полюбила его со школьной скамьи, когда впервые побывала здесь: «Для меня он почти святой».
При жизни Сюй Сякэ стал воплощением одной из излюбленных идей древнего философа Чжуан-цзы: он был сяо яо ю — «вольным и беззаботным странником». Сосредоточившись на обретении возвышенного, он вместе с тем искал и научной истины. Он демонстрировал конфуцианские добродетели — гуманизм, добросердечие и честность, но в то же время его привлекали исконная свобода и природный мистицизм даосизма, а также духовные горизонты буддизма. И если в этом плане человека можно назвать довольно типичным, хотя и эксцентричным представителем синкретического духа эпохи, то в выбранном им пути «поиска сверхъестественных чудес наших рек и гор» он поистине уникален. Один из его друзей отмечал: «Подводя итог, можно сказать, что вселенной крайне требовался такой замечательный персонаж, а анналы литературы крайне нуждались в его книге. [Мне] очень стыдно, что я слишком стар, чтобы последовать по освященному им пути, который сделал этого человека единственным в своем роде среди всех замечательных людей».
Вердикт, который Сюй Сякэ вынес самому себе, соответствует его характеру:
Больше всего сожалею о том, что мне не удалось полностью исследовать ни далекие тайны небес наверху, ни глубины человеческой жизни внизу, ни образцы жизни нынешних поколений. Все мои достижения — это то, что я рассмотрел собственными глазами и измерил ногами, проходя между этими высотами и низинами.