Одним из состоятельных семейств, поселившихся в «зажиточном Сучжоу» во времена монгольского мира, а теперь с беспокойством ожидавших исхода осады, было семейство Чжэнов. Имея древнюю родословную, включавшую аристократов, ученых и управленцев, Чжэны вели свое происхождение из города Синъян, расположенного недалеко от Чжэнчжоу в провинции Хэнань. Они переселились на юг вскоре после падения Северной Сун в 1127 г., а во времена Южной Сун один из предков семьи стал даже первым министром. В начале правления империи Юань кто-то из Чжэнов был помощником окружного начальника в Сучжоу, где, как говорили, семье принадлежала «половина округа». После ухода со службы отставной чиновник поселился в одном из элегантных городских особняков на морском берегу. Внучку этого человека звали Чжэн Юньдуань^{‹‹16››}. Еще подростком она вышла замуж за представителя местного дворянского клана, но в последние несколько лет для нее настали тяжелые времена, «бедность и плохое здоровье внушали постоянную тревогу», как она сама говорила. Достигнув тридцатилетнего возраста и став матерью как минимум четверых детей, Чжэн Юньдуань оставляет нам пронзительное свидетельство о борьбе, которая в тот роковой миг истории Китая разворачивалась на юге.

Я родилась в благородной семье, поколения которой с почтением изучали конфуцианскую премудрость. Мой отец и старший брат наставляли студентов в освоении классических текстов и пользовались заслуженной репутацией во всем Сучжоу. Так как меня с малых лет учил мой отец, я умела читать и писать. Позднее мой ум сосредоточился на учебе. Украдкой заглядывая в оставленные отцом книги, я приобрела базовое представление о том, что такое чувство долга и следование принципам.

Воспитываясь в этом прелестном месте, отмеченном богатой культурной жизнью, где традиции женщин-поэтов и женщин-писательниц насчитывали столетия, Чжэн Юньдуань влюбилась в искусство и литературу. В свободное время она начала писать стихи. В ранней юности, когда, как она говорит, «я достигла совершеннолетия», она вышла замуж за молодого ученого из местной аристократической семьи, который получил место окружного чиновника. Его предки также издавна занимались науками и искусствами. У пары родились сыновья и дочери:

Мой муж был человеком конфуцианской культуры, и наши интересы во многом совпадали. Благодаря этому в свободное время, насколько досуг позволялся моими обязанностями жены, я могла играть и развлекаться с писцовой кистью и чернилами, декламировать стихи и выражать свои чувства и внутреннюю сущность…

Во времена империи Юань положение женщин в зажиточных слоях общества по сравнению с сунской эпохой изменилось к худшему. По сути, для китайских женщин это был переломный исторический момент. Их правовой и социальный статус понизился, а среди представителей среднего класса постепенно становится нормой та разновидность сегрегации, которую мы впервые заметили в Кайфэнском свитке. Права женщин на владение собственностью и на повторное замужество были урезаны. Традиционный конфуцианский взгляд, согласно которому женщина должна сидеть дома, укрепился. В повседневной жизни отягощавшаяся зависимость женщин проявлялась в двух вещах: во-первых, представительниц высшего и среднего класса обрекали на заточение во «внутренних покоях» — женских комнатах дома, а во-вторых, все большее распространение получал обычай бинтования ног. Этому способствовала патриархальная идеология с ее акцентом на женской верности.

Чжэн Юньдуань была не единственной китаянкой XIV в., открыто выступившей против консервативных сил, хотя женщины редко бывали настолько же откровенны, выражая чувство разочарования и ощущение несправедливости. В своих стихах она сознательно пытается преодолеть ограничения традиционной женской литературы, выйти за рамки тех сюжетов, которые, как считалось, были доступны женскому перу. Она сетует на то, что большая часть современной ей женской поэзии сентиментальна и шаблонна, и выражает желание «покончить со старыми привычками в женском писательстве и отвергнуть устоявшиеся обыкновения современности». Круг ее собственного чтения был широк, вбирая в себя книги по философии, литературе, истории. Она читала сочинения женщины-историка ханьской эпохи Бань Чжао, а также Ду Фу и Ли Цинчжао. Кроме того, ее очень интересовала литература о женщинах: например, «Наставления для женщин» — трактат, принадлежавшей той же Бань Чжао. Для Чжэн Юньдуань, которая сама была матерью девочек, эта книга служила чуть ли не манифестом феминизма, и она перечитывала ее вновь и вновь.

В своей поэзии, несмотря на стандартные реверансы, адресуемые критикам-мужчинам — законодателям вкусов и стилей, она нередко выражается с необыкновенной властностью, понимая при этом, насколько ее позиция выходит за привычные рамки. Некоторые авторы-женщины, замечает она, завещают уничтожить свои стихи после кончины, признавая свою подчиненную роль; сама же она ясно и четко распоряжается о том, что после ее смерти написанные ею работы нужно сохранить.

Заточение во «внутренних покоях» выступает для поэтессы источником обид и разочарований, но благодаря силе искусства ее ум способен вырываться из темницы. Ту же функцию выполняют и сны. В поэме «Выражаю свои чувства на бумаге…» Чжэн Юньдуань пересказывает сновидение, в котором она оказывается в другой жизни, на Островах бессмертных над Восточным океаном, где прислуживает Императрице-матери Запада — повелительнице женщин-бессмертных. Она считала себя той, кто «случайно попала в наш грубый мир, в эту нечистую сеть»: перед нами — весьма трогательное раскрытие внутреннего мира литературно одаренной женщины, чьими своеобразными духами-хранителями выступают сверхъестественные женские существа, освобождающие и возвышающие.

Из стихов Чжэн Юньдуань мы также узнаем о ее отношении к изобразительному искусству. По меньшей мере тридцать ее поэм посвящены живописи. В одной из них упоминается известный художник-пейзажист сунской эпохи. Эта поэма открывает сборник стихов, который, по ее словам, она самолично составила «в надлежащем порядке»; отсюда можно предположить, что произведение было для поэтессы программным. В ней рассказывается о судьбе женщины, плененной домом, браком, патриархальным миром мужчин, — и открывающей для себя возможность обрести свободу вовне.

Обыгрывая одно из стихотворений Ду Фу, она внимательно всматривается в живописные пейзажи, подобные картинам знаменитого Ли Чэна, творившего в X в., в «ряды холмов и величественные вершины… причудливые скалы и высокие сосны». По-видимому, представленные на холсте разбавленными чернилами призрачные и удаляющиеся горизонты настолько тонко исполнены, что в воображении Чжэн Юньдуань картина превращается в своего рода портал, ведущий в другой мир. Оказавшись внутри изображения, она под шум струящихся вод переносится на лесные поляны горы Лушань с ее буддийскими и даосскими храмами, которые были воспеты великими поэтами танской эпохи, такими как Бо Цзюйи.

Магическая красота пейзажа лишь усиливает ощущение западни, ведь чуть ниже она сообщает нам, что ее ноги перебинтованы. По сути, она искалечена и не может отправиться на поиски новых впечатлений. Вот как она описывает пейзаж на картине — в переводе на английский Питера Стермана:

Ее сочинения пронизаны чуткостью к испытаниям, из которых состоит женская доля. Своими работами она хочет вдохновить женщин писать стихи для женщин. Она оставляет предостережение — вероятно, адресованное дочерям, — что браки по расчету с мужчинами более высокого положения не приносят счастья. Как и другие женщины-поэты того периода, она говорит о равенстве и привязанности супругов в тех браках, которые заключаются по любви. Чжэн Юньдуань хочет, чтобы женщины свободно выражали свои «потаенные чувства и внутреннюю природу». Как и Ли Цинчжао двумя веками ранее, она дает нам очень выразительное представление о той судьбе, которая ожидает женщин во время войны:

В 1355–1356 гг., пока война набирала обороты, здоровье Чжэн Юньдуань внезапно пошатнулось. Почти весь последний год жизни она провела прикованной к постели, страдая от крайнего истощения и потери веса. Она перестала твердо держаться на ногах. Ее болезнь по описанию очень похожа на рак. Конечно же, она понимала, что умирает, наблюдая за тем, как ее тело распадается на части — подобно ее стране, охваченной «десятилетним смертельным ознобом». Тот факт, что она делилась с читателями глубокой психологической болью, вызванной недугом, был с неодобрением встречен позднейшими литературными критиками, которые расценили это как признак женской слабости. Нам же такая открытость дает ценнейшее представление о том, что эта выдающаяся женщина на самом деле чувствовала, впав в отчаяние от происходившего как с ней лично, так и со всем ее государством. Вполне можно представить, как у такой крайне чувствительной и очень умной личности болезнь лишь усиливала депрессию. Скорее всего, она ощущала себя в плену своего физического состояния, а всеподавляющая тревога утихала лишь в те моменты, когда в ее руках оказывалась кисть.

В 1356 г. отряды «Красных повязок» прорвались к Сучжоу и начали штурм города. Будучи не в состоянии покинуть семейный особняк из-за тяжелой болезни и покалеченных ног, Чжэн Юньдуань не могла спастись бегством. С точки зрения опекунов-мужчин, возможно, наиболее предпочтительным исходом для нее было бы самоубийство, не позволяющее женщине благородного происхождения скомпрометировать себя. В одном из последних стихотворений поэтесса рассказывает о своем старом «ярком и сияющем зеркале в футляре». Оно так и называется — «Зеркало». Эта вещь была с нею с пятнадцатилетнего возраста, когда она впервые наложила макияж. Вспоминая сияние собственного лица в пятнадцать лет — «свежее как цветок», — ныне она видит перед собой лицо до срока состарившейся тридцатилетней женщины, изнуренное заботами и обезображенное морщинами, которые оставили болезнь и нищета. «Сегодня утром даже зеркало помутнело, стало пыльным и грязным, покрылось темным налетом: мы смотрим друг на друга и погружаемся во тьму», — пишет она.

На городских стенах юаньский гарнизон плечом к плечу с местными аристократами стойко сражался с повстанцами, но в конце концов Сучжоу пал. Дом Чжэн Юньдуань был разграблен и сожжен. Это несчастье окончательно подорвало и без того слабое здоровье нашей героини. Весной того же года, в День поминовения усопших, понимая, что жить ей осталось несколько месяцев, она составила краткое описание своей жизни, которое Питер Стерман перевел на английский:

В любое другое время, написав песню или поэму, я спрятала бы их в сундук или корзину, дожидаясь, пока истинный мастер слова исправит мои тексты, — и только после этого показала бы их другим людям. Однако я уже многие годы страдаю от болезни и могу умереть в любой момент. Опасаясь, что мои стихи бесследно исчезнут, я переписала их начисто и расположила в надлежащем порядке. Я оставлю их в нашей комнате для домашних занятий, чтобы их смогли найти будущие поколения…

Дальше она пишет: «Давным-давно, во времена империи Тан, у одного отшельника была тыквенная бутыль, на которой были написаны поэтические строки: „Лишь тот, кто найдет это, поймет мою горькую душу“. Я могла бы повторить то же самое. Чжэн Юньдуань, Первый год правления под девизом „Высшая правда“, апрель 1356 г.».

В том же году, когда в Сучжоу хозяйничали «Красные повязки», а родовое поместье лежало в руинах, Чжэн Юньдуань умерла в возрасте 30 лет. Как она и надеялась, созданные ею произведения пережили ее. Их сохранил ее муж, а предисловие к ним написал прославленный юаньский ученый и художник Цянь Вэйшань. Они были отпечатаны на ксилографе и опубликованы одним из ее потомков в пятом поколении в правление императора Цзяцзина (1521–1567). Если бы не это издание, то ее труды, переживания, чувства оказались бы для нас потерянными. Примечательно, что память о Чжэн Юньдуань до сих пор хранят ее далекие потомки, носящие ту же фамилию. Как сказала одна представительница этого клана, «поскольку она вышла замуж, она не фигурирует в семейном генеалогическом древе Чжэнов, но наши женщины по-прежнему высоко ценят ее поэзию».