Лейн Дин-младший сидел с зеленой резинкой на мизинце за столом-тинглом в ряду своего звена в помещении букашек рутинной группы и прошел еще две декларации, потом еще одну, потом напряг ягодицы, досчитал до десяти и вообразил красивый теплый пляж с ласковым приливом, как учили на ориентации в прошлом месяце. Потом еще две декларации, совсем быстро глянул на часы, потом еще две, потом стиснул зубы и пробурился сразу через три подряд, потом напряг, вообразил и пробурился через четыре, не отрываясь, только один раз, чтобы сложить законченные дела и записки в два лотка исходящих, находящихся рядом в верхнем ряду лотков, где их сможет забрать посыльный, когда пройдет мимо. Уже всего через час пляж стал зимним, холодным, серым и с пожухлой ламинарией, будто волосами утопленников, и таким оставался несмотря на все усилия. Потом еще три, в том числе одна 1040А, где неправильно сложили вычеты СВД, а в мартинсбергской распечатке это не указали, и пришлось исправлять по форме 020-C из нижнего левого лотка и потом указывать почти ту же самую информацию в обычной 20-ке, что полагается, даже если это просто почтовый аудит и дело пойдет в Джолиет, а не в Округ, причем каждый код приходилось подсматривать на выдвижной штуковине, из-за которой Лейн неловко отъезжал на кресле, чтобы выдвинуть ее до конца. Потом еще одну, потом внутри все рухнуло, когда настенные часы сказали, что принятое им за еще один час, вовсе и не оно. Даже не близко. 17 мая 1985 года. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных. Сверил W-2 со странной строкой 7 в декларации по мартинсбергской распечатке, где перфорация на случай, если надо разделить страницы, часто проходит прямо поперек цифр, и приходится поднимать на просвет и иногда чуть ли не угадывать, и лидер его звена сказал, что это хронический баг Систем, но ответственность все равно на букашке. Анекдот этой недели был такой: чем рутинный инспектор Налоговой похож на гриб? Обоих держат в темноте и кормят говном. Он не знал даже, как работают грибы, правда ли на них прям сыплют отбросы. Стряпня Шери была не сказать чтобы на уровне добавки грибов. Потом еще одна декларация. Главное правило — чем больше смотришь на часы, тем медленнее идет время. Никто из букашек не носил часы, хотя Лейн видел, что кое-кто держит их в кармане для перерывов. В тинглах не разрешались и настольные часы, как и кофе с газировкой. Всю эту неделю он, хоть убей, не мог представить себе внутреннюю жизнь мужчин постарше по бокам, которые занимались этим изо дня в день. Вставали в понедельник, жевали тост, надевали шляпы и пальто, зная, что выходят за порог, куда вернутся через восемь часов. Это было скучнее любой скуки в его жизни. В сравнении с этим отдел логистики в UPS — денек в развлекательном парке «Сикс Флагс». Было 17 мая, раннее утро, или теперь, наверное, можно почти что сказать «середина раннего утра». Он слышал поскрипывание тележек посыльных где-то вдали, где их загораживали перегородки из ПВХ между тинглами его звена и звена светловолосого азиата в ряду впереди, ребят с тележками. У одной тележки было шальное колесо, что-то трещавшее без умолку, когда ее катили. Лейн Дин всегда знал, когда по рядам приближается эта тележка. Звено, команда, группа, отсек, пост, отдел. Еще одна декларация, и снова подсчеты сошлись, и без списков в 34А, и цифры с распечатки вроде бы сошлись с W-2, 1099-й и формами 2440 и 2441, и он записал свои коды в 402-й из среднего лотка, добавил свои имя и номер, который какая-то его частичка все еще отказывалась запомнить до конца, и приходилось каждый раз отстегивать бейджик и подсматривать, и потом подшил 402-ю к декларации и положил папку в самый правый лоток верхнего ряда, для исходящих 402-х, и Лейн запретил себе считать их количество в лотках, и потом незваной пришла мысль, что слово «скучный» — boring — еще означает, когда что-то бурят и получается дырка. Ягодицы уже ныли от того, как он их напрягал, и сама мысль о запустелом пляже вгоняла в уныние. Он зажмурился, но вместо того, чтобы молиться о внутренней силе, поймал себя на том, что просто таращится на странную красноватую тьму и проблески с парящими точками, почти гипнотические, если правда присмотреться. Потом, когда он открыл глаза, стопка папок в лотке входящих выглядела в основном все той же высоты, что и в 7:14, когда он отметился в блокноте лидера звена и приступил, а папок в лотках исходящих для форм 20 и 402 было маловато, чтобы видеть над краями, и он снова запретил себе вставать и проверять, сколько их там, потому что знал, будет только хуже. Не отпускало ощущение, что через него, внутри, падает какая-то огромная то ли дыра, то ли пустота, и все падает, и никак не упадет. Никогда еще в своей жизни до этого момента он не задумывался о самоубийстве. Он проходил декларацию и одновременно боролся с собственным разумом, с грехом и оскорблением даже мимолетной мысли об этом. В помещении стояла тишина, не считая арифмометров и трескотни той одной тележки посыльного с шальным колесом, когда посыльный катил ее с новыми папками по конкретному ряду, но в то же время в голове слышалось, как снова и снова рвут бумагу. Его звено из шести человек занимало четверть ряда, отделенную серыми ПВХ-перегородками. Команда — это четыре звена плюс лидер команды и посыльный, некоторые из них — из Бизнес-колледжа Пеории. Перегородки можно было переставлять, меняя планировку помещения. В помещениях по бокам сидели похожие группы рутинных инспекций. Далеко слева, за рядами трех других звеньев, находился кабинет группового менеджера и маленькая кабинка из перегородок — для ЗГМ. Резинки на мизинцы — для увеличения трения, чтобы перебирать формы с решительной скоростью. Резинку полагалось приберегать на конец дня. Потолочные лампы не отбрасывали теней, даже руки́, если поднять ее, будто тянешься к лотку. Даг и Эмбер Беллманы из Элк-Корт, 402, Эдина, штат Миннесота, у кого постатейных вычетов — вагон и маленькая тележка, соизволили внести 1 доллар в Фонд предвыборной кампании президента. На сверку всего в форме А ушло несколько минут, но ничего не отвечало критериям перспективного аудита, хоть у мистера Беллмана и был зазубренный почек сумасшедшего. Лейн Дин заполнил куда меньше 20-х, чем требовал протокол. В пятницу у него было меньше всего 20-х в звене. Никто ничего не сказал. Все мусорки переполнялись свернутыми полосками бумаги от арифмометров. Все лица во флуоресцентном освещении казались цвета мокрого свинца. Из перегородок можно было сложить полуотдельную кабинку, как у лидера команды. Потом он поднял глаза вопреки всем предыдущим благим намерениям. Через четыре минуты пройдет еще час, потом через полчаса — пятнадцатиминутный перерыв. Лейн Дин вообразил вместо пляжа себя на перерыве, бегающего по кругу, размахивающего руками и вопящего что попало сразу с десятью сигаретами во рту, как с пан-флейтой. Год за годом, лицо цвета твоего стола. Господи Иисусе. Кофе не разрешалось из-за клякс на папках, но в перерыв, когда, воображал он, Лейн будет бегать и вопить на улице, в каждой руке у него будет по большой чашке кофе. Он знал, что на самом деле на перерыве будет сидеть перед настенными часами в комнате отдыха — и, несмотря на все молитвы и усилия, считать секунды, пока снова не вернется сюда. И снова, и снова, и снова. От воображаемого звука вспоминались разные эпизоды, когда ему приходилось видеть, как люди рвут лист бумаги пополам. Он представил, как цирковой силач рвет телефонный справочник; лысый, с закрученными усищами, в полосатом трико, как в далеком прошлом. Лейн Дин призвал всю силу воли, стиснул зубы и пробурился через три декларации подряд, и начал воображать разные высокие места, чтобы спрыгнуть. Он чувствовал себя вправе сказать, что теперь знает: ад — это никакое не пламя и не замороженные войска. Закрой человека в комнате без окон за рутинной работой — достаточно каверзной, чтобы шевелить мозгами, но все равно рутинной, задачки с цифрами, которые не связаны ни с чем, что он бы видел или что его волнует, стопка задачек, которая никогда не кончается, — и прибей на стену часы перед глазами, и просто оставь его на растерзание собственному разуму. Скажи, чтобы, когда он будет как на иголках, напрягал задницу и представлял пляж, причем именно так и скажут — «как на иголках», прямо как говорила его мама. Пусть он во всей полноте времени узнает, что это за нелепое выражение, что оно даже близко не подходит. Лейн Дин уже смахнул со стола пыль рукавом, переставил фотографию грудного сынишки в дребезжащей рамке, в которой, если потрясти, сдвигается стекло. Он уже пробовал надеть зеленую резинку на другой палец и считать на арифмометре левой рукой, прикидываясь для себя, будто у него инсульт, но он не сдается. Кончик мизинца стал от резинки мокрым и бледным. Дома Лейн Дин не мог усидеть на месте, не мог смотреть ни на что дольше пары секунд. На пляже теперь сплошной цемент вместо песка, а вода — серая и почти не двигается, разве что подрагивала слегка, будто не до конца затвердевшее желе. В голову приходили незваными способы покончить с собой с помощью желе. Лейн Дин попробовал управлять сердцебиением. Размышлял, можно ли с правильной подготовкой и концентрацией остановить сердце так же, как задерживают дыхание, — вот как сейчас. Сердцебиение казалось опасно медленным, и он испугался и, стараясь не поднимать голову, закатил глаза и отмерял его по движению секундной стрелки на часах, но и секундная стрелка как будто двигалась неероятно медленно. Снова и снова звук рвущейся бумаги. Одни посыльные всегда привозили дела со всем необходимым, другие — нет. Кнопка вызова посыльного — с краю под железной столешницей, с проводом, сбегающим по приваренной ножке, но она не работала. Аткинс сказал, букашка, занимавший место до него, пока его не перевели куда-то, так часто ее нажимал, что перегорела схема. Странные ряды вмятинок на ближнем краю бювара, осознал Лейн Дин, — это отпечатки зубов, оставшихся, когда кто-то наклонился и очень аккуратно впился в край бювара, чтобы остались долговечные вмятины. Ему казалось, он понимает. Было трудно удержаться и не понюхать палец; дома он ловил себя на том, как нюхает его, таращась в пустоту за столом. Личико сынишки помогало лучше пляжа; он представлял, как тот что-нибудь делает, что потом можно обсудить с женой, например стискивает в кулачке палец кого-нибудь из них или улыбается, когда Шери строит ему то свое удивленное лицо. Ему нравилось наблюдать за ней с ребенком; мысль о них помогала полпапки, ведь это все ради них, из-за них тут стоило и было правильно сидеть, и об этом нужно помнить, но всё то и дело ускользало в ту дыру, что падала через него. Ни один его сосед как будто никогда не ерзал и не шевелился, только убирал что-нибудь со стола или доставал из лотков своих тинглов, как машина, а на перерыве он никогда их не видел в комнате отдыха. Аткинс заявлял, что после года работы Лейн Дин сможет инспектировать и сверять два дела одновременно, но вот что-то сам так никогда не делал, хотя действительно умел насвистывать одну песню и мычать другую. Сестра Наджента изображала по телефону экзорциста. Лейн Дин следил краем глаза, как человек с лицом попугая, сидящий у центрального прохода, разделяющего команды, достал из лотка папку, вынул декларацию, отцепил распечатку и выровнял оба документа рядом на бюваре. У него были самодельная подушечка для кресла и серая шляпа на крючке, прикрученном к лотку для 402-х. Лейн Дин вперился в свое дело, ничего не видя, и представил, что это он — тот мужик с унылой подушечкой и заказной зеленой банковской лампой, и гадал, что у него вообще может быть в жизни или что он делает в свободное время, чтобы компенсировать эти душегубные восемь ежедневных часов, которые даже на четверть не прошли, тогда как он больше не мог выдержать и прошел три декларации подряд в каком-то исступлении, наверняка что-нибудь пропуская, и поэтому следующее дело читал очень медленно и скрупулезно и нашел нестыковку между формой Е из 1040-й и таблицами RRA [161] грошовой железнодорожной пенсии бедного старого Клайва Р. Терри из Олтона, но такую маленькую, что даже непонятно, это ошибка в мартинсбергской распечатке или просто округление ради экономии времени, учитывая, о какой сумме идет речь, и пришлось заполнить и 020-C, и записку 402-C(1), скинув декларацию в кабинет группового менеджера, чтобы дальше уже он решал, как расценивать ошибку. Обе требовалось заполнять, дублируя данные на обеих сторонах, с подписью. Причем повод почти невероятно бессмысленный и мелкий. Лейн Дин задумался о слове «смысл» и попытался вызвать в памяти личико сынишки, не глядя на фотографию, но видел только мешок полных подгузников и пластмассовую погремушку над колыбелькой, вращавшуюся из-за квад-ратного вентилятора в двери. Никто ни в одном из их приходов не смотрел «Экзорциста»; это против католической догмы и святотатство. Это не развлечение. Он представил, что секундная стрелка часов разумна и знает, что она секундная стрелка и ее работа — вечно кружить и кружить среди цифр с одной и той же медленной неизменной машинной скоростью, не попадая никуда, где она бы уже не побывала миллион раз, и от ужаса у него перехватило дыхание, и он быстро огляделся, не слышал ли его кто из инспекторов поблизости, ни смотрят ли на него. Когда он увидел, как лицо грудничка на фотографии тает, вытягивается, отращивает волевой раздвоенный подбородок, за секунды стареет на годы и наконец уступает возрасту и ссыпается со скалящегося желтого черепа, он понял, что спит на ходу и видит сон, но не знал, что уперся лицом в руки, но тут услышал человеческий голос и открыл глаза, но не увидел, кому голос принадлежит, а потом почуял запах резинки на мизинце под носом. Среди прочего он мог пустить слюни на открытое дело.

Вижу, распробовал.

Это был крупный пожилой мужчина с морщинистым лицом и кривыми зубами. Не из тинглов, которые Лейн Дин видел из своего. У него был налобный фонарь на коричневой резинке, как у некоторых стоматологов, и какой-то жирный черный фломастер в нагрудном кармане. От него пахло маслом для волос и какой-то едой. Он чистил ноготь большого пальца выпрямленной скрепкой, присев на край стола Лейна, и тихо говорил. Под его рубашкой проглядывала майка; галстука не было. И он постоянно малозаметно описывал торсом какую-то фигуру или круг, оставляя за собой чуть заметный след в воздухе. Никто из букашек в соседних рядах не обращал внимания. Дин посмотрел на личико на фотографии, хотел убедиться, что это не продолжение сна.

Но они никогда не признаются. Заметил? Всегда обходят эту тему. Слишком очевидно. Как говорить о воздухе, которым дышишь, да? Это как говорить: я увидел то-то и то-то глазами. Зачем?

С одним его глазом что-то было не так; один зрачок больше другого и не менялся, отчего глаз выглядел искусственным. Налобный фонарик не светил. Медленное движение торса приводило его то чуть ближе, то чуть дальше, и так по кругу. Очень малозаметное и медленное.

Да, но теперь, когда ты распробовал, задумайся. Над словом. Ты знаешь, каким. У Дина было тревожное чувство, что человек, строго говоря, говорит не с ним, то есть скорее бредит в пустоту. Один глаз неотрывно смотрел мимо Дина. Хотя разве он сам только что не задумался об этом слове? «Расширенный»? Он сказал это вслух? Лейн Дин украдкой посмотрел по сторонам. Дверь из матового стекла группового менеджера стояла закрытой.

Слово появилось ни с того ни с сего в 1788 году. Этимология неизвестна. Впервые встречается в письме графа Марча о французском пэре. Мужчина не отбрасывал тень, но это еще ни о чем не говорило. Лейн Дин безо всяких причин напряг ягодицы. На самом деле первые три употребления слова bore — «скучный, зануда» — в английском языке сочетались с прилагательным «французский» — французский зануда, скучный француз, да? У французов, понятно, были malaise, ennui. Смотри четвертую Pensée[162] Паскаля, что Лейн Дин расслышал как «пенис». Он искал случайные капли слюны на папке перед ним. Ляжка в темно-синих рабочих штанах находилась в паре сантиметров от его локтя. Человек слегка покачивался взад-перед, как на шарнире. Он словно разглядывал торс и лицо Лейна Дина систематически, по квадрантам. Брови у него были жуть. Коричневая резинка — либо мокрая от пота, либо заляпанная. Смотри Ларошфуко или известные письма маркиза Дюдеффана Хорасу Уолполу, а именно, если не ошибаюсь, письмо № 96. Но до графа Марча в английском — ничего. Это значит — добрых пять сотен лет без названия, понимаешь, да? И он снова ушел от Лейна на очередной круг. Это никак не могло быть видением или припадком. Лейн Дин слышал о фантоме, но никогда не видел. Фантом галлюцинации от постоянной концентрации на протяжении долгого времени — это как повторять раз за разом слово, пока оно как будто начинает таять и кажется незнакомым. В четырех тинглах от него виднелась самая-самая макушка жестких седых волос мистера Уэкса. Никакого слова для латинского accidia, так разруганного монахами Бенедикта. Для греческого ακηδία. А еще отшельники из Египта третьего века — так называемый daemon meridianus [163], когда их молитвы выхолащивались бессмысленностью, изнеможением и стремлением к насильственной смерти. Теперь Лейн Дин открыто оглядывался с видом «это кто вообще такой?» Один глаз неотрывно смотрел мимо ряда ПВХ-перегородок. Звук рвущейся бумаги пропал, как и скрипучее колесо тележки.

Гость прочистил горло. Донн, конечно, называл это lethargie, какое-то время его вроде бы ассоциировали с меланхолией, угрюмостью, otiositas, tristitia [164] — то есть путалось с леностью, и вялостью, и апатией, и бесприютностью, и томлением, и хандрой, и причислялось к сплину — например, смотри «черную желчность» у Уинчилси или, конечно, Бертона. Он так и не продвинулся дальше одного ногтя. Квакер Грин в, если не ошибаюсь, 1750 году назвал это «хмарью сплина». Из-за масла для волос Лейну Дину вспомнились парикмахеры, полосатый столб, который как будто вечно вкручивается вверх, но, когда парикмахерская закрывалась, и он замирал, видно, что на самом деле нет. У масла для волос было название. Им не пользовался никто младше шестидесяти. Мистер Уэкс — и то пользовался мужским спреем. Гость как будто не осознавал подводного вращения своего торса по траектории в виде «Х». У двоих букашек из команды у двери были длинные бороды и черные туфли-дерби, и они, инспектируя декларации в своих тинглах, качали головами, но делали это быстро и только вверх-вниз; совсем по-другому. Инспекторы по бокам не поднимали глаз и не обращали внимания; их пальцы на калькуляторах никогда не замирали. Лейн Дин не знал, это признак их профессиональной концентрации или чего-то другого. Кое-кто надевал резинку на левый мизинец, большинство — на правый. Роберт Аткинс был амбидекстром; мог заполнять разные формы любой рукой. Дин не заметил, чтобы работник слева моргнул хоть раз за все утро. И вдруг нате вам. Bore. Словно изо лба Афины. Существительное и глагол, прилагательное с окончаниями — ing/-ed, полный набор. Происхождение неизвестно. Мы не знаем. Ничего у Джонсона. Единственная запись у Партриджа — о bored как дополнении к существительному и о его предлогах, потому что bored of в отличие от bored with — это признак класса, и больше Партриджа ничего не волнует. Класс-класс-класс. Единственный Партридж, которого знал Дин, был тем же Партриджем из телика, которого знали все. Он понятия не имел, что несет этот мужик, но в то же время его нервировало, что и он думал о bore как слове, о Слове, много деклараций назад. Филологи утверждают, это был неологизм — и как раз вовремя к развитию промышленности, да? массового человека, автоматической турбины и бурового сверла, да? Выхолостить? Забудь ты своего Фридкина, смотрел «Метрополис»? Ладно, тут Лейн уже психанул не на шутку. Неспособность что-то ответить или спросить, что фантому вообще надо, слегка напоминала кошмар. В ночь после первого рабочего дня ему снилась палка, которая все ломалась и ломалась, но меньше не становилась. Француз, толкавший тот камень в гору целую вечность. Смотри, например, «Английский язык» Л. П. Смита, пятьдесят шестой год, если не ошибаюсь, да? Этот больной глаз, застывший глаз как будто изучал то, к чему он наклонялся. Выдвигает теорию, что отдельные неологизмы «возникают из культурной потребности» — если не ошибаюсь, это его слова. Да, это сказал он. Когда становится возможен опыт, который ты сейчас распробовал досыта, слово изобретается само собой. Термин. Наконец он сменил ногти. Это «Виталис» пропитал ленту налобного фонаря, все больше напоминавшую бинт. На двери группового менеджера было написано его имя на окне из такого же рифленого стекла, как в старых старших школах. Двери Кадров были такие же. На пожарных выходах в помещениях букашек стояли металлические двери без окошек с доводчиками наверху, новая модель. Примем в расчет, что у оглоков с Лабрадора больше ста отдельных названий снега. Смит считает, когда что-то становится достаточно релевантным, оно обретает название. Название вдруг выскакивает под культурным давлением. Вообще-то интересно, если так задуматься. Теперь впервые человек в тингле справа удостоил гостя короткого взгляда и так же быстро развернулся, когда гость изобразил пальцами когти и вскинул перед букашкой, будто демон или одержимый. Это произошло слишком быстро, показалось Лейну Дину почти нереальным. Букашка перевернул страницу в папке перед собой. Кто-то еще называл это так же, «душегубным». Как теперь будешь и ты, да? В девятнадцатом веке слово вдруг разошлось повсюду; смотри, например, кьеркегоровское «Поистине странно, что скука, которая сама по себе является столь спокойной и упорядоченной сущностью, имеет поразительную силу все приводить в движение» [165]. Когда его толстая ляжка соскользнула со столешницы, от движения запах накатил сильнее; «Виталис» и китайская еда — такая, в маленьком белом ведерке с проволочными ручками, какое-то там му-гу. Свет, падающий на матовое стекло, изменился, потому что дверь стояла чуть приоткрытой, хотя Лейн Дин не видел, как она открывалась. Он вдруг решил, что, наверное, стоит помолиться.

В вертикальном положении — то же покачивание по квадрантам. Один глаз — на двери группового менеджера, приоткрытой на щелочку. Отметим, что слово «интересный» впервые появилось всего через два года после bore. 1768-й. Подчеркнем — через два года после. Как так? Он был в половине ряда от Дина; теперь поднял глаза человек на подушечке и тут же опустил. Изобретает само себя, да? И не только себя. Потом то, что Лейну Дину послышалось как «банан оплети». В конце ряда гостя уже не было. Дело с формами А/Б и распечаткой лежало, где лежало, но фотография сына Лейна оказалась лицом вниз. Он позволил себя поднять глаза и увидел, что время не прошло, опять.