Публикуемые впервые дневник С. А. Щепихина «Сибирский Ледяной поход белых армий в 1919–20 гг.» и воспоминания «Каппелевцы в Чите в 1920 году, или Японская интервенция» сохранились в архиве Гуверовского института Стэнфордского университета в США и неизвестны большинству специалистов по истории Гражданской войны в России и Белого движения[97].

Эти материалы представляют собой авторизованный машинописный текст с рукописными исправлениями. Судя по расписке Щепихина от 23 февраля 1933 г., дневник был продан им в 1933 г. Военной библиотеке Гувера, скупавшей свидетельства по истории Гражданской войны в России: «Проданную Военной библиотеке Хувера[98] в Калифорнии мою рукопись „Сибирский Ледяной поход белых армий в 1919–20 гг.“ обязуюсь не передавать в копию ни в какое другое учреждение и в печать»[99]. За это Щепихину обещали выплатить 150 долларов.

Дневник Сибирского Ледяного похода является документом исключительной исторической ценности, поскольку представляет собой одно из самых детальных описаний предыстории и хода грандиозного отступления белых армий Востока России по Сибири в Забайкалье в конце 1919 — начале 1920 г. В некоторой степени дневник пересекается с частью воспоминаний Щепихина «Конец Белого движения в Сибири».

Хронологически те события отступления главных сил колчаковских армий, которые впоследствии получили наименование Сибирского Ледяного похода, охватывали период с середины ноября 1919 г., когда белые оставили Омск, до середины февраля 1920 г., когда отступающие войска добрались до Забайкалья.

Обрисуем ту обстановку, которая предшествовала Сибирскому Ледяному походу.

В ходе Тобольско-Петропавловской операции части Красной армии в середине октября 1919 г. перешли в наступление на Восточном фронте. Боевой состав колчаковских армий к 25 октября 1919 г., по данным советской разведки, насчитывал 40 150 штыков, 13 614 сабель, 173 легких и 19 тяжелых орудий, 587 пулеметов[100]. У красных на Восточном фронте к 1 ноября 1919 г. имелось 91 402 штыка, 7296 сабель при 304 орудиях и 1211 пулеметах[101].

29–30 октября 1919 г. красные заняли Петропавловск и начали практически безостановочное преследование белых вдоль Транссибирской магистрали. В ходе наступления к Петропавловску темп продвижения частей 5-й советской армии достигал 16–18 километров в сутки[102]. С окончанием Тобольско-Петропавловской операции организованное сопротивление колчаковцев было сломлено, началось методичное добивание остатков белого Восточного фронта. Положение белых усугублялось всплеском эпидемии тифа.

Главнокомандующий армиями Восточного фронта генерал М. К. Дитерихс считал, что Омск оборонять невозможно, однако Верховный правитель адмирал А. В. Колчак требовал удержания столицы белой Сибири по политическим причинам. План Дитерихса сводился к образованию в глубоком тылу (в районе Томска, Новониколаевска и Мариинска) крупных стратегических резервов при оставлении на фронте заслона из сильных арьергардов[103] с тем, чтобы, укомплектовав резервы, нанести контрудар. Однако выполнимость подобного плана в условиях развала колчаковского фронта и тыла и небоеспособности войск была крайне сомнительной. Отвод в тыл частей 1-й армии привел к тому, что они попали под эсеровское влияние и разложились, а сил на фронте осталось еще меньше. Как бы то ни было, в результате разногласий Дитерихсу пришлось оставить пост главнокомандующего, эту должность получил генерал К. В. Сахаров, обещавший Колчаку удержать Омск.

Сменились и другие представители высшего командного состава. 3-ю армию возглавил генерал В. О. Каппель, 2-ю — генерал С. Н. Войцеховский. Опытного генерал-майора П. Ф. Рябикова в должности начальника штаба главнокомандующего сменил сослуживец Сахарова генерал-майор В. И. Оберюхтин, по оценке генерал-лейтенанта Д. В. Филатьева, «совершеннейший младенец»[104]. Сам Филатьев стал помощником Сахарова по части снабжения.

Однако 14 ноября колчаковцы оставили Омск и начали отходить на Новониколаевск, город был занят частями 27-й стрелковой дивизии. В плен в районе Омска попало более 30 000 человек из тыловых частей, красным достались 31 000 винтовок, 19 миллионов патронов, около тысячи пулеметов, 34 орудия, 199 000 ручных гранат[105]. Сдача Омска, по мнению колчаковского министра иностранных дел И. И. Сукина, обозначала конец конструктивного периода колчаковской эпопеи и переход к отчаянному спасению[106].

Катастрофа колчаковского Восточного фронта разрасталась. Из-за ошибок командования пострадали десятки тысяч солдат и офицеров. Опасаясь большевистских репрессий, с колчаковскими армиями отступали тысячи гражданских беженцев, в том числе члены семей офицеров и солдат. Преследование белых после взятия Омска было возложено на части 5-й армии, в состав которой 25 ноября из 3-й армии были влиты 30-я и 51-я стрелковые дивизии, в результате ее численность достигла 200 000 человек. Скорость преследования белых достигала 25–30 километров в сутки, иногда доходя до 40 километров в сутки. При таких темпах отхода белые не имели шансов закрепиться на каком-либо рубеже.

Управление отступавшими остатками колчаковских армий было нарушено. Войска, пытаясь оторваться от преследовавших красных, передвигались в эшелонах, растянувшихся на десятки километров, боевые части смешались с тылом, из-за закупорки движения в районе Новониколаевска паровозы замерзали, отступавшие пересаживались на сани (главнокомандующий генерал Каппель со своим штабом пересел на сани 22 декабря), двигались верхом и пешком, вместе с армией отступали тысячи беженцев. После отъезда из Омска Колчак фактически утратил контроль над ситуацией, постоянно колебался в принятии тех или иных решений. По свидетельствам очевидцев, Верховному правителю изменило и чувство реальности[107]. Все это добавлялось к прежним упущениям. Как отмечал генерал Щепихин, комплектованию штаба 2-й армии, видимо, не было уделено необходимого внимания, подбор кадров носил случайный характер, «ни спайки, ни даже простого содружества в работе не было и в помине… все чины сидели по своим углам, не имея особого желания встречаться и общаться с другими работниками штаба»[108].

О катастрофическом состоянии колчаковских армий свидетельствовал предшественник Щепихина на посту начальника штаба 2-й армии генерал-майор К. К. Акинтиевский. Он отмечал, описывая события сентября 1919 г. (с тех пор по мере отступления белых положение армии только ухудшалось), что «организация [2-й армии] по-прежнему оставалась самой безобразной. Армия силою в корпус — всего-то 27 000 бойцов — состояла из 85 отдельных частей. Целых 8 бутафорских дивизий и бригад силою от нормального батальона до трех… И всего 121 кадровый офицер на 1792 военного времени.

Эта уродливая организация с пышными титулами частей создалась путем импровизации в порядке и условиях Гражданской войны и касаться ее сейчас не было ни времени, ни возможности. Приходилось брать вещи как они были, иного выхода не было.

1[-я] Сиб[ирская] армия, состоявшая из 2 „дивизий“ (1[-й] Сиб[ирской] ген[ерала] Укке-Уговец[109] (из чехов) и 2[-й] Сиб[ирской] ген[ерала] Зиневича) и Егерской бригады, имела еще меньшую численность, чем наша армия, и не в пример худший по качествам состав, особенно офицерский, набранный в порядке партийной бело-зеленовщины.

3-я армия была самой лучшей по качествам и самой сильной по боевому составу. Численность ее превосходила нашу, по меньшей мере, раза в два. Большинство солдат были добровольцы, а офицерский состав имел много кадровых офицеров»[110].

Положение усугублялось произволом недавних союзников белых — чехословаков, ранее охранявших Транссибирскую железную дорогу. Чехословаки теперь сняли с себя все обязательства и задерживали все русские эшелоны западнее станции Тайга, пропуская на восток только свои собственные. Пользуясь бессилием белых, они повели себя как в завоеванной стране — отбирали у беженцев исправные паровозы и эшелоны, причем взяли в Красноярске даже два паровоза из эшелона самого Колчака[111]. Генерал Каппель в этой связи вызвал командующего чехословацкими войсками генерала Я. Сырового на дуэль, но ответа не получил. В одночасье белые оказались отрезаны от своего тыла. Впрочем, никакой помощи от тыла нельзя было ожидать и без вмешательства чехословаков. Движение эшелонов по Транссибу осуществлялось «лентами» в одну сторону. Соответственно, в сторону фронта, если его так можно назвать, не могли двигаться ни эшелоны с пополнениями, ни с боеприпасами. К тому же ни тех, ни других не было. Тем не менее генерал Сахаров не оставлял беспочвенных прожектов перехода в контрнаступление, в частности на Оби. Кроме того, он планировал свернуть 1-ю армию Пепеляева в корпус, что привело к печальным последствиям для самого Сахарова.

Темп отступления увеличивался. Если, по наблюдению генерал-майора Ф. А. Пучкова, от Тобола до Иртыша фронт отступал в среднем на 10 верст в сутки, то от Иртыша до Оби — на 12–13 верст, а от Оби до Томи — на 25–28 верст. Отдельные суточные переходы достигали 45 верст[112]. Разложение белых армий прогрессировало по мере ухудшения обстановки на фронте, затронув даже высший командный состав. Известно несколько случаев серьезных нарушений дисциплины колчаковскими генералами и штаб-офицерами в конце 1919 — начале 1920 г.

17 ноября 1919 г. во Владивостоке поднял мятеж против Колчака бывший командующий Сибирской армией Р. Гайда, ранее уволенный из армии с лишением чина генерал-лейтенанта. После подавления мятежа, поддержанного эсерами, Гайда был выслан в Чехословакию. Командующий Северной группой войск 2-й армии генерал-майор П. П. Гривин, несмотря на директиву не отходить без сопротивления, отдал приказ об отходе в район города Каинска (ныне — город Куйбышев Новосибирской области). 22 ноября командующий армией генерал С. Н. Войцеховский потребовал от Гривина выполнить приказ или сдать командование. После отказа Гривина выполнить это распоряжение Войцеховский застрелил его за неисполнение боевого приказа[113].

Генерал К. К. Акинтиевский считал это убийство неоправданным: «Этот случай произвел вообще тяжелое впечатление ненужного и не вызываемого обстановкой убийства. Для нас было очевидно, что стрельба Войцеховского была следствием его собственного неумения подойти к Гривину и что убийство лучшего начальника группы 2[-й] армии — вредный жест. Нет спора, что для поддержания дисциплины эта мера и законна, и хороша, но для этого сначала надо дисциплинировать войска и, в первую очередь, высший командный состав. Вся Сибирь и, конечно, армия знала вопиющие случаи не только неподчинения, но бунтов против Верховного, главари которых не только не карались, но получали чины и отличия — бунт атамана Семенова, бунт Гайды, выступление (екатеринбургское) Пепеляева и т. д.

Эти вопиющие примеры не могли не подорвать в корне всякое уважение к власти и не расшатать последние проблески дисциплины, чудом еще сохранившиеся в армии. У Войцеховского были другие способы заставить Гривина повиноваться, стоило лишь быть до проступка Гривина более тактичным и вежливым, а после вспомнить обстановку и общую пользу. Убийством Гривина Войцеховский атаманства не искоренил, а внес окончательный развал в лучшую группу армии.

У Сахарова и Верховного стрельба Войцеховского вызвала полное одобрение — „наконец-то“ решительные меры! Увы, обычное явление в условиях безвольных диктатур и общей антидисциплинарной атмосферы, когда за такие крайности хватаются, не имея воли и сил не допускать преступлений против дисциплины»[114].

9 декабря 1919 г. командующий 1-й Сибирской армией генерал-лейтенант А. Н. Пепеляев с братом, колчаковским премьер-министром В. Н. Пепеляевым, будучи недовольны неумелым, по их мнению, руководством командующего Восточным фронтом генерал-лейтенанта К. В. Сахарова, сместили его с должности и арестовали на станции Тайга[115]. Колчак, не располагавший тогда реальной силой, был вынужден смириться с такими действиями. Место Сахарова, освобожденного из-под ареста уже вечером следующего дня, занял генерал-лейтенант В. О. Каппель.

Помимо антидисциплинарных проступков лиц командного состава начались вооруженные мятежи. Начальник гарнизона Новониколаевска и командир 2-го Барабинского полка полковник А. В. Ивакин в ночь на 7 декабря 1919 г. предпринял попытку арестовать в Новониколаевске генерала К. В. Сахарова, а после ее провала — штаб 2-й армии во главе с генералом Войцеховским. Однако и эта попытка не удалась, Ивакин был арестован и застрелен.

Командующий войсками Енисейского района и начальник гарнизона Красноярска генерал-майор Б. И. Зиневич поднял восстание против Колчака, а 23 декабря 1919 г. направил Колчаку ультиматум с требованием передать власть Земскому собору, после чего по телеграфу сдал Красноярск красным. В результате выступления Зиневича поезд Колчака оказался отрезан от колчаковских армий, еще не добравшихся до Красноярска, что предопределило трагическую гибель Верховного правителя.

Еще одним примером утраты доверия к руководству в среде высшего командного состава стал ответ генерала Дитерихса на декабрьское предложение Колчака вновь возглавить фронт. Дитерихс соглашался при условии незамедлительного отъезда Колчака за пределы Сибири.

Рядовая масса колчаковцев была деморализована. 7 декабря в Новониколаевске вспыхнуло восстание во 2-м Барабинском полку, подавленное 5-й польской дивизией. 17 декабря в Томске восстали части 1-й армии, а 23 декабря, как уже отмечалось, в Красноярске восстал местный гарнизон.

На фронте события развивались стремительно. 10 декабря красные вступили в Барнаул и Семипалатинск (ранее занят партизанами), 13 декабря взяли Бийск и Каркаралинск, 14 декабря — Новониколаевск. В районе последнего красные захватили свыше 30 000 колчаковских солдат и офицеров, 88 орудий, 200 автомашин и т. д.[116] К середине декабря 1919 г. красные вышли на линию реки Обь, 20–21 декабря без боя был занят Томск, 26 декабря красные взяли Кузнецк, 28 декабря — Мариинск, 2 января 1920 г. — Ачинск. То, что не сделали красные, сделали за них лютые сибирские морозы и отсутствие у белых надлежащей амуниции. Условия безостановочного отступления по тайге, усугублявшиеся сильными морозами и эпидемией тифа, были чудовищны. Тифом переболело большинство участников похода (например, в штабе 8-й Камской стрелковой дивизии 50 % офицеров и 100 % солдат[117]). Эпидемия перекинулась на местное население, а от него на преследовавшие части 5-й советской армии.

В отступлении участвовали 2-я и 3-я армии белых, тогда как остатки 1-й армии, ранее отведенные в тыл, разложились во время начавшихся антиколчаковских восстаний в сибирских гарнизонах. Был шанс закрепиться на выходах из тайги, где оборона могла держаться незначительными силами при наличии пулеметов и запаса патронов. Это позволяло приостановить стремительное отступление колчаковцев и привести войска в относительный порядок. Однако приказ о защите выходов из тайги, подписанный Каппелем, не получили даже штабы корпусов 3-й армии[118]. 2-я армия должна была отступать вдоль Сибирского тракта и железной дороги, тогда как 3-я армия белых, прикрывавшая направление на Бийск и Барнаул, должна была до 120 верст пройти по лесной просеке (переселенческому тракту) в Щегловской тайге (от района Томска до Алтая), где почти не было населенных пунктов. Просека была забита санями с беженцами в три ряда, движение, несмотря на мороз, было крайне меленным[119]. Обозы никем не управлялись, координации действий не было, приказы не выполнялись. Замерзали люди и лошади. Взаимопомощи не было. Помощник главнокомандующего фронтом по части снабжения генерал Д. В. Филатьев, придавленный упавшей лошадью, полчаса пролежал в сугробе. Мимо проехали сотни саней с солдатами, но никто не отозвался на крики о помощи. Впрочем, генералу повезло — он смог выбраться самостоятельно и не замерзнуть[120]. Однако немало было аналогичных случаев с иным исходом.

При отступлении на узкой просеке были брошены артиллерия и несколько тысяч подвод, что на некоторое время заблокировало красным возможность преследования. Помощь частям РККА оказывали сибирские партизаны, совершавшие диверсии на железной дороге, устраивавшие засады и нападения на белых. 29 декабря 3-я армия вышла из тайги. У станции Минино, западнее Красноярска, 2-я и 3-я армии белых соединились. Однако на этом злоключения колчаковцев не закончились, так как дальнейшее движение было немногим легче. К тому же красные продолжали активные действия. Никто не был застрахован от попадания в плен. Так, начальник штаба 3-й армии генерал-майор С. Н. Барышников едва не попал в плен к красным при окружении штаба армии в районе станции Кемчуг.

В результате боев 4–7 января 1920 г. красные закрепились в районе Красноярска, где в плен сдалось около 60 000 колчаковцев. Красным достались в качестве трофеев более 200 орудий. Об уровне боеспособности белых в это время свидетельствует тот факт, что они отказались от наступления на Красноярск, лишь увидев на железной дороге бронепоезд, который, как выяснилось, принадлежал полякам и даже не открывал огня. На следующий день, несмотря на распоряжения Каппеля, несколько тысяч солдат перед Красноярском не пожелали вылезать из саней, в которых ехали, чтобы обстрелять пехотную полуроту, высланную из города[121]. Солдаты устали от бесконечного бессмысленного отступления и в массовом порядке сдавались в плен красным.

Белое командование некоторое время не знало, на какие силы еще могло рассчитывать, и предпочло безостановочное бегство, хотя, как выяснилось, красные прекратили преследование[122]. Красноярск поглотил силы красных, которые занялись трофеями. Стихийный отход белых был слабо управляем. Как свидетельствовал генерал Филатьев, «то было уже не войско, а панически настроенная толпа, тупо, без всякой мысли, стихийно стремившаяся на восток в чаянии где-то, за каким-то рубежом оторваться от красных и почувствовать себя в безопасности. Наступил момент животного страха»[123]. Паника была столь велика, что колчаковцы предпочитали при звуке выстрелов бросать все, запрягать лошадей и убегать. Этим пользовались их же товарищи по несчастью, шедшие следом, например, чтобы захватить хорошие избы с приготовленной их предшественниками пищей[124].

Остатки отступавших белых армий обошли Красноярск и вышли по Енисею к устью его притока — реке Кан. Основные силы двинулись по льду реки Кан в сторону Канска — к железной дороге. Во время отступления генерал Каппель провалился в полынью, в результате чего заболел двусторонним крупозным воспалением легких и гангреной нижних конечностей. 25 января Каппель передал командование генералу Войцеховскому, а на следующий день скончался.

Между тем 15 января частями 30-й стрелковой дивизии был занят Канск, 31 января части РККА заняли Нижнеудинск. 30 января произошел крупный бой у станции Зима (около 260 километров от Иркутска), после которого остатки белых армий перешли в наступление на Иркутск.

В конце декабря 1919 г. начались антиколчаковские восстания в городах и гарнизонах Восточной Сибири. Произошли выступления в Черемхове (железнодорожная станция в 135 километрах западнее Иркутска), Киренске, в период с 27 декабря 1919 по 5 января 1920 г. произошло восстание в Иркутске, где власть перешла к эсеровскому Политическому центру. 4 января Колчак, заблокированный в своем поезде между Красноярском и Иркутском, передал полномочия Верховного правителя России генералу А. И. Деникину[125], хотя и не имел на это права. Вся полнота власти на территории Российской восточной окраины передавалась атаману Г. М. Семенову до получения указаний от Деникина. В Нижнеудинске с конца декабря 1919 г. Колчак уже оказался на положении пленника чехов. 15 января Колчак и премьер-министр Пепеляев при потворстве союзников и лично французского генерала М. Жанена, главнокомандующего союзными войсками в Сибири, были переданы представителям иркутского Политцентра и заключены в тюрьму. 22 января власть в Иркутске перешла к большевистскому военно-революционному комитету. Видимо, по указанию из Москвы 7 февраля 1920 г. Колчак и Пепеляев были казнены. В тот же день командование Чехословацкого корпуса на станции Куйтун заключило соглашение с РВС 5-й армии о порядке эвакуации корпуса из России, по которому чехи получали подвижной состав и свободу выезда из страны в обмен на захваченный ими у Колчака золотой запас. Отступавшие каппелевцы решили не штурмовать Иркутск, не имея достаточно сил (в двух армиях боевой состав не превышал 8000 бойцов (во 2-й армии — боеспособна была четверть от общей численности, остальные — раненые, больные и обмороженные) при 4 действующих и 7 разобранных орудиях и при 2–3 действующих пулеметах на дивизию[126]) и боеприпасов, а также опасаясь вмешательства чехословаков и окончательного разложения своих войск в случае занятия города. По льду Байкала остатки разбитых колчаковских армий ушли в Забайкалье, контролировавшееся атаманом Г. М. Семеновым. Месяц спустя, 7 марта, части РККА вошли в Иркутск. К середине февраля каппелевцы прибыли в Забайкалье в количестве около 27 000 человек[127]. Эпопея колчаковского Восточного фронта завершилась, однако Гражданская война на Востоке России еще продолжалась и закончилась лишь в 1922 г.

3000-километровый Сибирский Ледяной поход сразу после своего завершения стал одним из символов истории Белого движения, объединявшим участников героической легендой. Ветераны похода оценивали его наравне с 1-м Кубанским (Ледяным) походом Добровольческой армии в начале 1918 г., если не выше последнего. Как известно, Ледяной поход стал культовым для участников Белого движения на Юге России. Даже награда за Сибирский поход — знак отличия военного ордена — в виде тернового венца, пронзенного мечом, оказалась практически идентичной знаку отличия 1-го Кубанского похода (у сибирской награды меч был не серебряный, а золотой, что свидетельствует о стремлении подчеркнуть более высокую значимость отличия[128]). Стремлению подчеркнуть значение похода служило и его последующее наименование в белой и эмигрантской печати — Великий Сибирский Ледяной поход.

У белой легенды о походе были свои герои и антигерои. Вождем прошедшей поход армии считался умерший генерал В. О. Каппель, которому тем не менее ставили в заслугу вывод армии через тайгу. Подчиненные ему войска стали именовать себя каппелевцами. Антигероями же считались те силы, которые им мешали. Прежде всего, бывшие союзники — военные представители стран Антанты и руководство чехословацких войск в России. В Советской России эти события излагались с диаметрально противоположными оценками.

О Сибирском Ледяном походе почти не сохранилось оперативных документов белых, но существует множество свидетельств участников[129]. Однако дневник генерала Щепихина среди них, несомненно, одно из наиболее ценных и подробных. Щепихин был высокопоставленным, осведомленным участником тех событий и одним из организаторов похода. При этом он обладал критическим взглядом и оставил после себя свидетельство первостепенной важности о заключительном периоде истории Белого движения на Востоке России в конце 1919 — начале 1920 г. Тем более что этот период ввиду самой обстановки отступления и утраты многих архивов практически не документирован.

Автор дневника находился в постоянном контакте с главнокомандующим отступавшими войсками генералом В. О. Каппелем, с командующим 2-й армией генералом С. Н. Войцеховским и многими другими начальниками. Щепихин лично или от сослуживцев знал о событиях истории отступления разбитых колчаковских армий и описал ключевые моменты похода. Все это делает дневник чрезвычайно информативным историческим источником.

В дневнике ярко изложен драматичный эпизод пересадки из эшелонов на сани при невозможности армии пробиться через Красноярск. Затем полный тяжелых испытаний путь по ледяной сибирской тайге. Описание похода автор дневника сопровождал мастерскими зарисовками сибирской природы и крестьянского быта, по своим художественным качествам не уступающими текстам русской классической литературы.

Подробнейшим образом со слов очевидцев Щепихин описал расстрел генералом С. Н. Войцеховским генерала П. П. Гривина за неисполнение приказа 22 ноября 1919 г. Много внимания Щепихин уделил враждебному по отношению к белым поведению их союзников — иностранных представителей и вооруженных формирований, зависимости белых от них.

Щепихин приводит интереснейшие бытовые зарисовки похода. Например, поразительна сцена перебранки между наступавшими красными и отступавшими белыми: «„Ну, вы, ‘колчаки’… Поторапливайтесь — холодно ведь: очищайте нам избы.“ А какой-нибудь задира прибавляет бойко: „Эй вы, колчаки, поставьте там самоварчик к нашему приходу.“ „Колчаки“ тоже не оставались в долгу, и перебранка затягивалась, и время для обеих сторон проходило незаметно, а главное, мирно и бескровно»[130].

Тяжелейшее впечатление оставляют свидетельства о подвижных госпиталях колчаковских войск в эшелонах, на вагонных площадках которых из-за невозможности погребения складировались штабелями трупы умерших. Эти подвижные кладбища ехали с отступавшей армией от Иртыша до Оби.

Интересны наблюдения Щепихина за поведением крестьян, раздевавших и грабивших покойников в отступавших эшелонах. Генерал писал о своем разочаровании в простом русском мужике. Но, думается, у крестьян были свои причины для такого малопочтенного занятия, связанные с их тяжелым материальным положением и особенностями быта в суровых сибирских условиях.

Ценны размышления автора о природе и особенностях Гражданской войны, о специфике взаимоотношений и дисциплины в антибольшевистских формированиях. Например, белых нередко упрекают в отсутствии регулярности их формирований. Однако практик Гражданской войны генерал Щепихин, прошедший ее с 1918 по 1920 г., считал иначе. По его оценке, регулярные порядки в армии при сложившейся обстановке ввести было невозможно, а ликвидация добровольческих формирований лишила бы белых их идейного и активного ядра.

В период отступления Щепихину довелось пережить немало драматических событий. Среди них и попытка ареста в Новониколаевске штаба 2-й армии мятежными частями полковника Ивакина, предотвращенная при помощи польских войск. По мнению Щепихина, за руководителем мятежа стоял генерал А. Н. Пепеляев.

Красной нитью через произведения Щепихина проходит антибольшевизм автора. Идейная убежденность не помешала генералу чрезвычайно ярко обрисовать набиравший обороты процесс развала колчаковского фронта, показать особенности работы штабов в кризисных условиях, бессилие генералитета что-либо изменить, обстановку интриг и шкурничества, сопровождавшую отступление.

Некоторые особенности текста вызывают вопросы. В частности, слишком объемные записи для дневника участника отступления, к тому же находившегося на ответственном посту. У Щепихина не должно было хватать времени на такие подробные записи. Вызывает вопросы и избыточная аналитичность дневника, сопряженная с послезнанием. Так, в записи от 22 ноября 1919 г. о расстреле генерала П. П. Гривина Щепихин прямо пишет: «Тогда этот выстрел нам казался необходимостью». Такая проговорка свидетельствует о наличии значительного временного разрыва между расстрелом Гривина и такой записью. Рассуждал автор, хотя и в виде предположений, и о грядущей измене белым чехословацких войск, а также о том, что генерал Каппель уже был тяжело болен, но это еще не было заметно для окружающих. Очевидно и послезнание при описании последней встречи Щепихина с умиравшим Каппелем. О том, что дневник, по-видимому, позднее редактировался и дополнялся автором с целью создать связный текст мемуарного характера, свидетельствует и анонсирование в конце дневника следующей части воспоминаний. Немыслима для поденных записей и путаница в датах (при машинописном наборе дневника Щепихин вычеркнул ряд ошибочных датировок). Также генерал подвергал текст литературной правке. Наконец, двойственно и само название работы. В начале Щепихин озаглавил ее «Сибирский Ледяной поход белых армий в 1919–20 гг.», а после содержания следовало иное название — «Дневник генерала русской службы С. А. Щепихина — бывшего начальника штаба войск белых армий в период Ледяного похода через Сибирь». При ссылках на это произведение мы указываем оба заголовка.

Так или иначе, из других свидетельств Щепихина известно, что дневник в Гражданскую войну он вел. Кроме того, без дневника немыслимо вспомнить многие приводимые автором детали происходившего, включая имена второстепенных очевидцев. Некоторый ответ на особенности текстов Щепихина дают условия, на которых приобретались рукописи русских эмигрантов. При назначении гонорара учитывалась не только ценность материала, но и его объем. Таким образом, авторы, заинтересованные в получении большего гонорара, а Щепихин в эмиграции находился в крайне стесненных материальных условиях, старались присылать и более подробные рукописи. Отсюда и порой избыточная детализация работ Щепихина, и возможное дополнение дневниковых записей последующими размышлениями.

Окрыленный успехом продажи дневника, в апреле 1933 г. Щепихин начал новые переговоры с американцами о продаже другой своей рукописи «Каппелевцы в Чите или японская интервенция». 18 апреля 1933 г. он написал представителю военной библиотеки Гувера Фишеру: «Если мой труд Вам подойдет, то прошу оценку к нему применить прежнюю, как и за предыдущую часть моего дневника „Сибирский поход“»[131]. Далее следовало пожелание не затягивать сделку, так как переписка могла потребовать до полутора месяцев.

Архив высоко оценил этот материал. Оценщик архива, по-видимому, сам Фишер, составил краткую записку на этот счет: «Я думаю, что эта рукопись Щепихина несомненно заслуживает приобретения. Она занимает очень необходимое место в материалах по Сибири и Дальнему Востоку как лучший и наиболее детальный из любых отчетов, которые я видел о правлении [атамана] Семенова, причинах его несогласия с каппелевцами и влиянии всего этого на последующие события, а также о японской оккупации в Забайкалье, их (японцев. — А. Г.) отношениях с Семеновым, внутренних источниках всех этих факторов. Это абсолютно первоклассный отчет, поскольку Щ[епихин] был начальником штаба [генерала] Войцеховского, командующего каппелевцев, и в этом качестве участвовал в переговорах и находился в постоянном контакте с Семеновым и его делами, когда каппелевцы пришли в Читу после их Ледяного похода.

Текст написан в довольно подробной манере, но детали не пустяковые, а в действительности часто очень важные»[132].

Передаточная расписка сохранилась и в отношении этого материала. Документ был выдан Фишеру: «Проданная мной моя рукопись под заглавием „Японская интервенция (из периода пребывания каппелевцев в Чите в 1920 году)“ за условленную цену передается в полную собственность названной библиотеки в Калифорнии, не имеет нигде дубликата, ни в рукописи, ни в печати»[133]. Однако второй экземпляр воспоминаний о японской интервенции также сохранился в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ) в Москве. Следовательно, бедствовавший в эмиграции Щепихин покривил душой перед американцами. Московский экземпляр был продан супругой Щепихина Русскому зарубежному историческому архиву в Праге в 1941 г., о чем свидетельствует сопроводительное письмо А. К. Щепихиной в архив от 6 марта 1941 г.: «По поручению моего мужа генерала С. А. Щепихина предлагаю архиву на оценку и приобретение его рукописи „Японская интервенция“ (61 стр. печатного] текста)»[134]. Этот текст написан Щепихиным в июне 1928 г. При подготовке публикации все материалы были сверены. Текст из собрания ГА РФ содержит меньше рукописных исправлений, но имеет машинописное окончание, отсутствующее в экземпляре из Гуверовского архива. Этот фрагмент, представляющий собой абсурдные фантазии генерала о возможном разделе мира между четырьмя диктатурами (СССР, Германия, Италия, Япония) с сопутствующим переселением народов, завершает настоящее издание.

Американский экземпляр содержал 60 страниц текста с приложением фотографий атамана Г. М. Семенова и генерала С. Н. Войцеховского, двух групповых снимков Щепихина со штабом в 1918 г. и с японской военной миссией в Чите на банкете в 1920 г. Эти фотографии также имеются в Москве в коллекции ГА РФ.

О том, какую ценность представляют эти воспоминания генерала, свидетельствует оценка рукописи в марте 1941 г. экспертом РЗИА Е. Ф. Максимовичем: «Работа генерала Щепихина „Японская интервенция“ сама по себе представляет несомненный интерес. Содержание ее не вполне отвечает заглавию: в ней идет речь не столько о японской интервенции в русскую Гражданскую войну в Восточной Сибири, сколько о том сложном положении, в котором оказались остатки армий адмирала Колчака после перехода их в Забайкалье, где власть была в руках атамана Семенова, всецело опиравшегося на японцев. Взаимоотношения каппелевцев (так обычно называли остатки колчаковских армий) с атаманом Семеновым и его окружением, с японцами, с чехами; борьба различных течений внутри самих каппелевцев; темные стороны правительственного режима атамана Семенова; планы японцев; характеристики военных действий в Забайкалье после прихода туда каппелевцев — таково богатое содержание работы ген[ерала] Щепихина, опирающейся на его воспоминания об этой эпохе и, по-видимому, на какие-то его записи, современные описываемым им событиями.

Свидетельства ген[ерала] Щепихина ценны уже потому, что автор занимал важный пост начальника штаба войск каппелевской группы, а затем и всех вообще войск, находившихся в Забайкалье, т. е. как каппелевцев, так и семеновцев. Этот пост ставил его в самый центр событий и позволял ему видеть не только политическую авансцену, но и закулисную жизнь.

По своей должности он сталкивался с главными деятелями этой эпохи Гражданской войны, и, как человек наблюдательный и умеющий в яркой форме излагать свои наблюдения, он дает любопытные портреты этих деятелей: атамана Семенова, его ближайших помощников, а также вождей каппелевцев — генералов Войцеховского (об этом генерале, который стал во главе всех остатков армий адмирала Колчака в момент перехода их в Забайкалье, об его положительных и отрицательных свойствах, автор говорит наиболее подробно), Вержбицкого, Сахарова, Пепеляева и других.

Все эти свойства труда генерала Щепихина заставили бы признать его заслуживающим высокой оценки. Но, к сожалению, значение его для архива падает, так как почти вся фактическая его часть уже содержится в другой рукописи того же автора: „Семеновщина“, ранее приобретенной архивом.

„Семеновщина“ излагает те же самые события, что и „Японская интервенция“, но только гораздо пространнее, особенно в военной их части. „Японская интервенция“ является, таким образом, своего рода подробным экстрактом из „Семеновщины“ с обращением специального внимания на японскую политику в Забайкалье. Совершенно новой является только заключительная часть ныне предлагаемой к приобретению рукописи: „Судьба русской дальневосточной колонии в разрезе японской интервенции“ (стр. 57–61), в которой автор высказывает прогнозы относительно будущего характера русско-японских (советско-японских) взаимоотношений и — еще шире — о предстоящей перекройке политической карты всего мира. Труд ген[ерала] Щепихина датирован 1928-м годом. Для того времени предсказания автора требовали большой самостоятельности мысли и незаурядного политического чутья. Заключительные абзацы его работы представляют выдающийся интерес, но в них автор высказывается уже не как мемуарист, а как политический мыслитель и публицист»[135]. Думается, оценка исторической части работы справедлива. Военно-политическая же аналитика генерала Щепихина оставляет впечатление крайней наивности.

Режим атаманщины, существовавший в Забайкалье ко времени прихода туда каппелевцев, не мог импонировать ветеранам Сибирского Ледяного похода. Атаман Г. М. Семенов тем не менее был влиятельной фигурой, и каппелевцам приходилось с этим считаться. В Забайкалье была создана объединенная армия из местных сил и пришедших в регион каппелевцев. Первоначально она именовалась войсками Российской восточной окраины (с февраля 1920 г.). Главнокомандующим являлся сам атаман Семенов. Командующим с 20 февраля стал генерал-майор С. Н. Войцеховский[136] при начальнике штаба Щепихине (назначен 27 февраля[137]). Взаимоотношения Семенова и каппелевских генералов не сложились. Характерна негативная оценка, данная Семеновым генералу Войцеховскому: «Генерал Войцеховский не особенно стремился привести в порядок подчиненную ему армию, так как в то время он уже решил перейти на службу в чешскую армию и вследствие этого был мало заинтересован в исходе борьбы с красными в Сибири»[138]. Впрочем, в 1920 г. Семенов в своем прощальном приказе высказался о Войцеховском совсем в других, куда более комплиментарных, выражениях[139].

27 апреля появилось новое название антибольшевистских вооруженных формирований Забайкалья — Дальневосточная армия. Армия включала три номерных корпуса. Сменилось и командование армии. Генерал Войцеховский был командирован для связи с войсками генерала А. И. Деникина на Юг России[140]. Новым командующим стал генерал-лейтенант Н. А. Лохвицкий, начальником штаба — генерал-майор К. К. Акинтиевский. 22 августа Лохвицкого сменил генерал-лейтенант Г. А. Вержбицкий. Начальником штаба армии с 28 июля стал генерал-майор Ф. А. Пучков.

Определяющее влияние для судьбы антибольшевистских сил в Забайкалье имела позиция японских оккупационных войск. РСФСР не собиралась втягиваться в военный конфликт с японцами, в связи с чем по решению ЦК РКП(б) была создана буферная Дальневосточная республика (ДВР), обладавшая фиктивной самостоятельностью[141]. После того как положение ДВР окрепло, японцам 17 июля 1920 г. пришлось подписать Гонготское соглашение о прекращении военных действий и начать эвакуацию своих войск. Атаман Г. М. Семенов после этого в августе 1920 г. стал зондировать почву на предмет перехода на сторону советской власти[142]. Британская разведка во Владивостоке зафиксировала слухи об этом, отметив в аналитической записке о Семенове от 7 сентября 1920 г., что Семенов испортил отношения с японцами, с правым и демократическим лагерями, поэтому его возможный переход на сторону большевиков не будет вызывать удивления[143]. Предложение Семенова принято не было, а в ноябре 1920 г. белые войска через территорию Китая переехали в Приморье.

Вторая работа Щепихина также важна как источник. В воспоминаниях даются оценки положения белых в Забайкалье в первой половине 1920 г. глазами одного из руководителей каппелевцев. В этих воспоминаниях подробно описана история каппелевцев в первые месяцы после Сибирского Ледяного похода. Показаны непростые взаимоотношения командования отступивших в «семеновскую сатрапию» (выражение Щепихина) белых войск с атаманом Г. М. Семеновым и японскими интервентами, а также внутренние конфликты в руководстве самих каппелевцев. Критически отзывался Щепихин и о действиях своего начальника и друга генерала С. Н. Войцеховского, который готов был идти на уступки Семенову.

Щепихин подробно охарактеризовал порядки, царившие в Забайкалье при атамане Семенове. Регион, по его оценке, представлял собой «взбаламученное море, наполненное бандами разнообразных формирований»[144]. От внимания мемуариста не укрылся и семеновский террор — бессудные расправы над реальными и мнимыми врагами атамана, происходившие в бронепоездах[145]. Мемуарист встречался с выжившими жертвами террора и их родственниками, получая сведения от непосредственных очевидцев. При этом Щепихина невозможно заподозрить в симпатиях к большевикам, более того, описанные им жертвы даже не являлись для белых врагами. Речь шла о произволе и атаманщине.

Щепихин описал неприглядную действительность и при «дворе» Семенова. Например, засилье, даже в государственных решениях, работавшей на японцев любовницы Семенова ресторанной певицы М. М. Вотчер по прозвищу Маша-Шарабан. Описывает он коррупцию, интриги, сведение счетов, марионеточную зависимость Семенова от японского командования. Нарисованная белым мемуаристом, хотя и враждебным Семенову, картина разложения белого тыла подчас лучше иных работ советской историографии показывает причины победы советской власти в Забайкалье.

Детально охарактеризована Щепихиным оккупационная политика японских интервентов. Мемуарист, будучи офицером Генерального штаба и зная не понаслышке цену сбору таких данных, с горечью отмечал, что хозяйничавшие в Забайкалье и на Дальнем Востоке японцы активно и беспрепятственно вели там разведку, составляли детальные карты, уточняли социально-экономический потенциал регионов, легально проделав ту работу, которая в обычное время была бы попросту невыполнима. Кроме того, они активно реализовывали свои экономические интересы, и ни одна крупная сделка не была возможна без их санкции.

Крайне низко Щепихин оценивал политические способности каппелевского командования. Наиболее яркая оценка на этот счет приведена им при изложении истории совещания старших начальников по вопросу об отношении к атаману Семенову. Щепихина поразило «море той политической безграмотности, в которой почему-то большинство не стеснялось признаваться, хотя мы жили и работали уже третий год в обстановке чисто военно-политической»[146]. По оценке мемуариста, каппелевцы в Забайкалье оказались практически в полной зависимости от атамана Семенова и японцев, а ответственность за это Щепихин возлагал на политическую близорукость возглавлявшего каппелевцев генерала С. Н. Войцеховского.

Работа Щепихина дает представление и об общественно-политических взглядах ее автора. Помимо резкого антикоммунизма, Щепихин показал себя шовинистом и националистом. В его текстах содержится немало характерных эпитетов в отношении других народов. Например, японцев генерал именовал обезьянами. В межвоенный период Щепихин увлекся националистическими идеями — в удаленном из американского экземпляра воспоминаний фрагменте содержатся рассуждения о господствующих молодых нациях и тех народах, которые должны им подчиниться. При этом генерал плохо разбирался в различиях между народами и расами (в частности, в качестве народностей, остающихся независимыми, он называл персов, афганцев, индусов и негров). Слабо ориентировался Щепихин и в мировой географии. Так, за США в проекте грядущего переустройства мира генерал оставлял право осваивать «дикие страны севера своего собственного материка»[147]. О каких странах шла речь, осталось неизвестным.

Дневник и мемуары Щепихина содержат детальные, хотя и субъективные портретные характеристики лидеров антибольшевистского лагеря на Востоке России — генералов Г. А. Вержбицкого, С. Н. Войцеховского, М. К. Дитерихса, В. О. Каппеля, А. Н. Пепеляева, К. В. Сахарова, атамана Г. М. Семенова и многих других. Все это существенно расширяет наши представления об истории Гражданской войны на Востоке России.

Тексты публикуются в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации при сохранении стилистических особенностей оригинала. Явные ошибки исправлены без оговорок. В тех случаях, когда можно с достаточной уверенностью предположить, какие слова в публикуемых текстах пропущены, они восстанавливались в квадратных скобках. Унифицировано написание кавычек (так, С. А. Щепихин пишет слово «каппелевцы» то в кавычках, то без них), прописных и строчных букв. Раскрыты общепринятые сокращения (например, «т. н.» — «так называемый»). Исправлены ошибки в наименованиях населенных пунктов. Даты дневника унифицированы.

В комментариях все даты российской истории до февраля 1918 г. приведены по старому стилю.

Выражаю сердечную благодарность кандидату исторических наук Ф. А. Гущину за содействие.

Все дополнения и замечания просьба присылать на электронный адрес andrey_ganin@mail.ru.