Итак, с начала.
Солнце светит одинаково всем: и человеку, и зверю, и дереву. Но судьба одного живого существа чаще всего решается тенью, падающей на него от другого.
Это Пришвин, великий затворник, в «Корабельной роще» – своем последнем прижизненном произведении; работая, он уже понимает, что оно финальное. Вместе с женой в начале ноября они читают дневник Льва Толстого, записи, сделанные перед уходом:
Я потерял память всего, почти всего прошедшего, всех моих писаний, всего того, что привело меня к тому сознанию, в каком живу теперь. Никогда думать не мог прежде о том состоянии, ежеминутного памятования своего духовного «я» и его требований, в котором живу теперь почти всегда. И это состояние я испытываю без усилий.
В том году на все события пала большая тень одного существа, чье сердце биться перестало – на радость и на ужас миллионам. 1953 год. Весна идет, весне дорогу! И гробу – в нем со всей торжественностью несут на Красную площадь Сталина. В гробу проделано нечто вроде окошка, этакого иллюминатора – вождь и с того света хочет взглянуть на мир, который оставил. Столыпинские вагоны, кировские трактора, ленинские призывы, царицынские дни и сталинградские ночи, генеральские погоны, колхозные трактора, широкодержавные здравицы, гимназистские картузы, полевые, посевные, встречные, привечные… С ним хоронят целую эпоху, и эхо выстрелов на Красной площади несется по всей стране. Запах пороха и стали повисает в воздухе ненадолго, но к концу месяца начинает потихоньку развеиваться.
И правильно.
Начинается новое время, оно унесет свежим порывом ветра многие вопросы, которыми задавались люди, считая их почти неразрешимыми. Все, нету их. Следующая эпоха, конечно, задаст новые – но не такие жестокие, бескомпромиссные, мрачные.
В будущее возьмут не всех. Есть и те, кто так долго прожил, что мелькающий впереди образ будущего уже не хочет разглядывать, да и не может. Им туда не дойти; остается доживать свой век и служить свидетелями зарождения грядущих событий.
10 марта 1953 года Бунин пишет своему близкому другу, писателю Марку Алданову:
Вот наконец издох скот и зверь, обожравшийся кровью человеческой, а лучше ли будет при этом животном, каком-то Маленкове и Берии? Сперва, вероятно, будут некоторое время обманывать кое-какими послаблениями, улучшениями.
Бунин уже тяжело болен, жить ему осталось всего ничего – он скончается в ноябре 1953 года, успев справить 83-й день рождения (Бунин был ровесником Ленина – интересно представить, какой была бы страна, если бы тот тоже дожил до начала 1950-х). Больше тридцати лет назад он уехал из России, которая с тех пор для него жила лишь в воспоминаниях и рассказах. Так до конца и не освоивший французский язык, он жил в своем эмигрантском пузыре, сознательно не желая из него выходить, но не желая и возвращаться – ведь все равно жизнь в пузыре, пусть и другом. Нет пути обратно.
Перед смертью он читает Толстого – свой любимый роман «Воскресение».
По воспоминаниям Веры Буниной, в третьем часу ночи он вскочил и «сел на постели с выражением непередаваемого ужаса на лице. Он что-то хотел сказать, дернулся всем своим телом, и вдруг рот его странно разинулся».
В тысячах километрах от него в кремлевской больнице страдает от боли Михаил Пришвин. Он чувствует, что ему недолго осталось, но диагноза ему сразу не говорят; из больницы вскоре он переберется домой. Но даже на пороге смерти следит за редактурой своей последней книги и продолжает духовную работу. Спрашивает: «Может быть, того множества, называемого человечеством, вовсе и нет?»
Перед смертью он пишет:
Деньки вчера и сегодня (на солнце –15°) играют чудесно, те самые деньки хорошие, когда вдруг опомнишься и почувствуешь себя здоровым.