Вторая на его памяти война, жестокая и жуткая, вспыхнув однажды в свежее июньское утро, быстро разнеслась по всей стране, смяла мирную жизнь. Накатилась война и на прииск «Красный Урал». Кадровые рабочие, потомственные старатели уходили на фронт, оставляли родные избы, семьи, драги, золотоносные ручьи уральские. Узкоколейные вагончики увозили их в Тагил, и тот же старый деревянный вокзал провожал эшелоны в далекий закатный край. Невесело играми гармони. Плакали жены — теперь уже солдатки. Многим из них суждено было вскоре зваться солдатскими вдовами.

Оскудел мужиками «Красный Урал», осиротел прииск. Но в войну даже и печалиться-то некогда. Уральские заводы работали по-боевому, давали фронту все, чем добывается победа, — оружие, снаряды, сталь для брони и людей, надежных, как броневая сталь.

Сталь нужна фронту. Но война — это не только фронт, огневая линия. Стране для победы нужен и другой металл — золото, платина. Поэтому не смолк, не замер в печали прииск «Красный Урал». Те, кто остался, забыли про отдых, о выходных днях, о восьмичасовой смене. Пришлось забыть о многом, без чего не мыслились мирные дни. Самых опытных, отборных специалистов оставили по броне, на их плечи и налегла вся тяжесть приискового производства. Оставили дома и Сергея Ерохина, лучшего обмотчика, хотя и доказывал в военкомате, что артиллерист он, боевой опыт и медаль имеет, и фронту такие обстрелянные воины во как нужны, потому что артиллерия — бог войны. Вон, лучшего друга Александра Бондырева призвали же в армию, а он тоже обмотчик добрый, семейный к тому же.

— Когда потребуется — и тебя призовем, — отрезал военком. — А пока прекрати разговоры.

Посмотрел на обиженного Ерохина и сказал мягче:

— Союзники у нас, знаешь… Хоть и союзники, да все одно ж капиталисты. Торгаши. Конечно, самолеты нам дают, технику разную… колбасу вот в банках, продукты прочие. Да ведь не даром помогают! — стукнул по столу кулаком. — Не по доброте, а доход им нужен от войны! Кричат: ах, мы в восторге от вашего героизма, мы протянем руку помощи! Только ты, русский Иван, гони монету. За их доброту платить наличными надо! Чем? Золотом, платиной. Так что наши драги, и гидравлики тоже воюют, и ты, Ерохин, тоже солдат. Иди работай.

В тот вечер Сергей провожал друга Сашу Бондырева. Росли в Висиме, на одной улице жили, потом в одном цехе бок о бок трудились. Бондырев сам пришел домой к другу, выставил на стол бутылку водки — дефицитна теперь она, да перед долгой разлукой, перед дорогой посошок выпить сам бог велел. Матрена Евстифеевна ушла к кому-то из старших сыновей. Друзья сидели одни в доме. О цеховых делах потолковали, о нерадостных сводках Информбюро. И что с каждым днем все больше трудностей на прииске и в семьях. Кругом нехватки. Война, она и издалека бьет.

Бондырев допил рюмку, повертел в пальцах, поставил:

— Вот, Сережа, ты меня и проводил. Налей по последней, прощальную.

— Не надо прощальную. Оставим до конца войны, тогда за встречу допьем.

— Встречную — по полной, до краев наливают. Да разлук-то у войны поболе, чем встреч. Свидимся мы, нет ли… Ну да не про то я тебе сказать хочу. Был ты мне хорошим другом, Сергей. Всю жизнь рядом и вообще… Как друга прошу, помоги тут моей Августе. Сам знаешь, родни у нас с ней нету, тяжело будет ей с пацаном. Вся душа изболела, как они тут будут… А если мне вернуться не судьба…

— Перестань! — Сергей с нарочитой грубоватостью тряхнул Сашу за плечо. — Не отпевай себя заранее, и на фронте не каждая пуля в лоб. А насчет семьи знай: пока я тут по броне, черт ее дери, то считай, что и семья твоя за крепкой броней. Воюй и знай: в тылу у тебя все надежно.

— Спасибо, Сергей. Верю. Ну, пойду я. Ава беспокоится, наверно, а мне без нее с тобой поговорить хотелось. Прощай, Сережа.

— До свиданья, Сашок.