Шли парни по территории НТМЗ. Завод молодой еще, только силы набирает, подгоняемый войной. Шли работать три товарища: Володя Мелехин, Коля Чегодаев и Вася Ширинкин — электромонтеры со вчерашнего дня.

— Тетенька, а где тут у вас электроремонтные мастерские?

Встречная смотрит недоуменно:

— Кто ж их знает… Электро? Да, кажись, в бывшем вагонном депо. Вот мартен, видите?

Не видно им мартена. На НТМЗ между цехами еще стоят густые сосновые перелески. Шагаешь то по железнодорожной колее, то между громадными цехами, а то лесной просекой.

— Да вон там, где дым, — машет рукой работница.

Дым видят.

— А от мартена направо. Спрашивайте депо, вам покажут. Вы туда зачем?

— На работу устраиваться, — отвечают солидно. И смотрит работница вслед трем невзрачным фигуркам новых трудящихся Нижнетагильского металлургического завода…

Депо нашли. Но мастерской там нету. В большом гулком деревянном корпусе гуляет осенний сквозняк и бродит пожилой усач в поношенном коричневом пальто, озабоченно осматривает стены.

— Дядя, где тут электромастерская?

Похоже, дядя в плохом настроении или замерз на сквозняке. Лицо хмурое и недовольное.

— Вам чего надо?

— Направление у нас из ремесленного.

— Ну-ка?

Прочитал, оглядел критически. Вздохнул:

— Вот это и есть мастерская.

— Которая?

— Ну вот эта самая, — он кивнул на обшарпанные стены. — Оборудовать надо… А люди где? Нет у меня людей!

Оказалось, это их мастер. Здесь и было начало их трудовой жизни.

Прежде небольшие простенькие моторы ремонтировали в тесной комнатушке при прокатном цехе. Но завод рос бурно, требовались настоящие мастерские и настоящие специалисты. И вот нежилое здание бывшего депо. А специалисты «с образованием» — Володя, Коля и Вася, ребята из РУ. Еще есть несколько девчонок, и во главе этот вот мастер, дореволюционного вида папаша в трепаном пальто, из-под которого, если расстегнуто, важно красуется медная часовая цепочка — тянется через весь тощий живот. Эти вот люди и создавали электроремонтную службу на новом, впоследствии всемирно знаменитом Нижнетагильском металлургическом заводе. Обивали потолок кровельным железом, настилали полы, под «дубинушку» волокли тросами «станочный парк» — единственный старенький токарный станок. При станке единственный «квалифицированный токарь» — Миша Туканов, тоже подросток. Но у этого есть уже маленький стаж. Есть даже ученик, Ваня Савченко.

Ожило и потеплело недавно еще мертвое здание, повезли сюда захандрившие моторы, трансформаторы, крановые магниты. У НТМЗ родилась электроремонтная мастерская.

Война войной, а молодость жизни радуется. Продавщица в заводском ларьке мальцов жалеет, хлеб по карточкам отпускает на день-два вперед. Поедят — повеселеют. Выкроят время и рублевку да кино — удовольствия на неделю.

Только вот осень глубокая, холода подходят, а у Володи с Васей Ширинкиным одежонка летнего образца. В общежитии холодище и неуют.

Стали они ночевать прямо в цехе. В сушильных печах тепло, даже жарко. Бегали только в столовку да в другие цеха, если случится авария. Работали по двенадцать часов, если надо, и больше. Окончил смену — и в сушилку спать. Проснулся — и уже на рабочем месте. Удобство!

И вот раз, наработавшись до устали, похлебавши в столовке прозрачного супу, прибежал Володя в свой цех и поскорее забрался в сушильную печь. Лег на настил, согрелся и уснул беззаботно. Утром пришел мастер, заглянул в сушилку, крикнул:

— А ну кончай ночевать! На смену пора!

Проснулся Володя, хочет встать, а не может. Накануне в печи прогревали крановый электромагнит, часть гудронной мастики протекла на настил. За ночь печь поостыла, мастика затвердела и намертво прихватила старенький Володин, еще «ремесленный» бушлатик. И смешно и зло берет. Вылез из бушлата, встал. Пришлось сходить за ломиком и полчаса выковыривать единственную свою осеннюю одежонку. Кое-как отмял проклятую мастику — стал бушлат весь в дырках. Тут уж совсем в пору заплакать. Зима уральская лютая, и декабрю безразлично, какой у Володи гардероб. После смены до полуночи Мелехин латал бушлатик, стягивал прорехи обрывками медной проволоки.

А в первых числах февраля стряслась новая беда. Отработав нескончаемо длинную смену, Володя как всегда уснул в цехе. Пришлось устроиться на узкой скамейке — в сушилку поставили трансформатор. Ладно, при Володиной худобе и скамьи хватит, при полусуточной усталости и доска что перина. Спал без сновидений. Повезло — на срочную работу не подняли, выспался всласть, не каждую ночь такая удача. Проснувшись поутру, заторопился в столовую. Только ступил за цеховую дверь, февральская вьюга подхватила, сразу все тепло из-под бушлатика выдула, подстегнула — мигом до столовки домчался. Встал в очередь. Кругом за столами суп хлебают, алюминиевые ложки по донцам тарелок шуруют, запах приятный, супный, аж до нутра пробирает, аппетит разыгрывает, терпения нету… Скоро и очередь подойдет. Полез Володя в карман, чтоб карточки продуктовые заранее приготовить. Полез… и сердце дрогнуло… Пусто в кармане!.. Нет бумажника! Нету!!! Сам его из тряпицы сшил, хранил в нем документы — военный билет, бронь… Но самое главное, самое дорогое — карточки продуктовые! Потерять их — все равно что смертный приговор…

Обшарил карманы по нескольку раз, подкладку бушлата ощупал. Нет бумажника…

— Да ты какого черта чешешься! — прикрикнул стоявший за ним в очереди рабочий. — Подавай карточку, бери талон, не задерживай!

Володя шагнул от кассы в сторону.

Кто-то из своих, бережно неся тарелку с супом, спросил:

— Ты чего, Вовка? Поел уже?

— Я… Ага, поел.

Он выбежал из столовой.

Возле той скамеечки, где спал, весь дощатый пол исползал на коленях, искал бумажник, искал… Занозил ладонь, но не заметил, не почувствовал боли. От другого плакали глаза: как жить без карточек?! Ведь начало месяца… Теперь до марта как жить?!!

В полдень звали товарищи обедать. Мотал головой:

— Живот что-то заболел, не пойду.

Лишь на другой день узнали в мастерской о его горе. Мастер снял перевязанные ниточкой надтреснутые очки, протер стекла полой пиджака, снова надел и внимательно, словно новичка, оглядел Мелехина.

— Ты хорошо искал? Воров в цехе вроде нет…

Подходили женщины, девчонки, сокрушенно ахали, смотрели как на безнадежно больного.

— Воров среди нас нету. Разве что в столовой… Ты еще поищи, может быть…

Да уж чего там… Володя только отворачивался и хмурился, чтобы не увидели слез.

На картофельном поле разгребал снег, ковырял мерзлую землю и выискивал прошлогоднюю картофельную мелочь, из которой потом варил желтый кисель. Женщины, девчонки, товарищи урывали для него кусочки из своих паек. Поддерживал мастер: он жил, можно сказать, прилично — жена в ресторане работала.

К концу зимы в семнадцатилетнем парне веса было, может быть, килограммов тридцать. Есть хотелось всегда, даже во сне. А он работал, и не кое-как, а на совесть…

Официально рабочий день длился двенадцать часов. Если случалась где авария, трудились и дольше. Бывало, что после смены посылали на погрузку снарядов или на предприятия развешивать порох. Когда развешивать порох — это очень хорошо: за ночь работы давали полселедки. Удивительно вкусные были эти ржавые полселедки! Теперь таких уж нет… И нет таких февралей, как тот военного времени февраль, пережитый без продовольственных карточек…

В мастерской всего не хватало. Изоляционных материалов, провода, людей, оборудования. На изоляцию в электромоторы шла газетная бумага, приносили из дому обложки книг. При таких делах моторы выходили из строя до слез часто, и завод и людей лихорадили аварии.

Особенно досаждал доменный цех, где постоянно пробивало моторы вращающегося распределителя. Тогда шла на домну бригада: одиннадцать девчонок и один мужик — Володя Мелехин, специалист «с образованием». Наверху домны мороз и угар, приходится надевать кислородный прибор, а в нем что уж за работа. И надо делать все хорошо и быстро — домна не может ждать. Чтобы делать хорошо и быстро, снимали на время неудобные кислородные приборы. Задыхаясь от газа, паяли и изолировали обмотку: домна не может ждать. И фронт не может долго ждать уральского металла! Поэтому фронт Мелехина проходил здесь, в стуже, в угарном дыму, в бессонных ночах и напряженных днях. На войне как на войне.

Был на его фронте и свой «Сталинград». Кончилось лето 1942 года. Фашисты сумасшедшим нахрапом бились в волжскую твердыню — тот настоящий героический русский город Сталинград. Их надо было сдерживать, бить, громить, сбивать с них коричневую спесь, обрушивать на их озверелые головы русский, советский металл, тысячи тонн смертоносного металла! Снаряды, бомбы, танки, «катюши» давал фронту Тагил — город сражался здесь, в горах Урала, за Волгу, за Родину.

И вот в эти горячие, решающие дни — авария на домне. На одной из двух домен завода. Пробило генератор, питавший энергией все основные агрегаты печи. Запасного нет. Печь встала. Завод дает только половину того металла, который ждет от него фронт, страна.

Все людские силы отдела главного энергетика брошены на ликвидацию аварии. Трое суток бригадир обмотчиков Кулаков — осунувшийся, с воспаленными от недосыпания глазами — боролся за жизнь генератора, за дыхание домны. Трое суток Володя Мелехин не спал ни минуты. Под веками словно песок насыпан, мутится в голове, хочется спать, невыносимо спать хочется… Но — нельзя, не должен! За неполный год в электромастерской Мелехин и в самом деле стал неплохим специалистом, с мнением его считался сам главный энергетик. Мелехин любит моторы, как близких живых людей, и понимает их. Сейчас вот с ним советуется и бригадир Кулаков, которому лет под шестьдесят.

Как кормили ремонтников в эти дни! Горячую, сытную, необычайно вкусную еду доставляли прямо на рабочее место, чтобы ни минуты не терялось зря. Единственную пору за всю войну Володя наедался досыта. Такую вкусную пищу ел торопливо — минуты дороги. От непривычной сытости еще больше одолевал сон. Не сдавался ему Володя. Уходили вздремнуть часок-другой девчонки-обмотчицы — Мелехин оставался рядом с Кулаковым. Их сменить некому. Трое суток…

Но вот, кажется, все. Да, все. Кулаков отошел к пусковому пульту. Володя разогнул сразу занывшую спину, отошел и уставился на вал генератора. Дрогнул, двинулся вал. Оборот, еще… Набирающий силу деловой, такой желанный звук… Оживший генератор увеличивает обороты. Вот его гудение достигло привычной высоты. Окончена штурмовая работа. Володя улыбнулся и мгновенно уснул, стоя, склонясь на железный швеллер, под этот приятный рабочий звук…

И вдруг… Мелехин сразу разлепил тяжелые веки. Тишина. Все, кто был на площадке, замерли. Рука Кулакова дрожала на выключенном рубильнике. Генератор снова пробило…

И еще двое суток… Прошли они словно в тумане. Смутно помнились поиски места нового пробоя, тяжелый паяльник в руке, пальцы автоматически накладывают изоляцию на секции обмотки… Хриплый голос Кулакова… Временами сознание проясняется, остреет, контролирует — все ли правильно. И опять туман, и пальцы привычно натягивают изоляцию, чтобы легла плотнее, надежнее. Сменяются девчата, остается Мелехин.

На этот раз генератор пошел надежно. Долго слушали, почти не дыша, его ровный уверенный гуд. Да, теперь все в порядке, доменная печь будет давать чугун. Девчата растолкали, растормошили Володю и увели в общежитие.

Спал беспробудно почти двое суток, парни уж беспокоиться стали. Но в любой момент вскочил бы, если надо… Надо! О себе в то время не думалось. Просто — надо работать здорово, не жалея сил, потому что война. Мысль о поощрениях, о льготах не приходила в голову. Какие поощрения, когда война! Только обидно было: почему немец так прет? Почему его так трудно выбивать с нашей земли? Ведь наша она, земля-то! И на фоне фронтовых сводок заводские будничные подвиги казались никакой не героикой, а обидным сидением в глубоком тылу, когда другие воюют, ежеминутно рискуя жизнью. А тут еще приехали на завод ребята и девчонки из освобожденного нашими войсками Ворошиловграда, с бывшей оккупированной территории. Они по-рассказывали, что творят фашисты и с какой отвагой бьют их наши, как теперь перешли в наступление и жмут немца. И вообще, что оно такое, война. Наслушавшись их рассказов, Мелехин и кое-кто из его приятелей пришли к заключению, что им, которым уже по 17—18 лет, негоже отсиживаться, а надо на фронт, бить врага самолично. Может, они хоть на день приблизят нашу победу. И вообще, на заводе им нечего терять, кроме разве продовольственных карточек. А на фронте кормят без всяких карточек.

Пошли в военкомат, добились до самого военкома.

— Просим направить добровольцами. На фронт хотим.

— На фронт? А сколько вам лет? О, уже восемнадцать! — военком удивленно посмотрел на маленького Мелехина. — Где работаете? Так. А начальник цеха дал согласие на ваш уход в армию?

В те времена начальник цеха имел большие права в таких вопросах. Бо́льшие, чем директор завода. Никакого согласия он, конечно, не давал, даже не догадывался, что его хлопцы собрались воевать.

— Идите, — сказал военком веско. — Надо будет — вызовем.

Стали ждать. Но в военкомат все не вызывали. Забыли, что ли? Или адрес неправильно записали? Да в конце-то концов сколько можно ждать! Там же бои идут, там пополнение нужно! Вон в сводках Информбюро сказано опять: ведут наступательные бои, заняли населенные пункты…

И решили проще: махнуть рукой на нечуткий военкомат и ехать на фронт самостоятельно. Явятся на передовую, так ведь не выгонят же их назад, когда там каждый боец на счету.

Вполне квалифицированные рабочие, в житейских делах оставались они наивными мальчишками. И отъезд «на войну» вышел смешным и глупым. Принакопив сухарей, пайковой селедки, кусочки сахару, отправились на ночь глядя к пригородной станции Смычка. Благо в тот вечер ни экстренных работ, ни погрузки снарядов не предвиделось. Сначала издалека «вели наблюдение за объектом». Потом с независимым видом вышли на пути и так, между прочим поинтересовались у первого встречного сцепщика:

— Куда вот этот состав идет?

— Этот? Кажись, в Кушву.

— А-а. Закурить у вас не найдется? Нету? А какой состав идет в западном направлении?

Сцепщик повертел головой, соображая, где оно, западное направление.

— А вон порожняк на четвертую путь подали, он на запад, должно. Вам-то куды надо? В Шайтанку, что ли?

Что-то ему соврали, степенно отошли. В сумерках между вагонами прокрались «на четвертую путь», юркнули в пустой вагон и дверь задвинули.

Сначала ждали отправления стоя, переминаясь от нетерпения. Но состав все не трогался, и они сели на грязный пол. Потом стали подремывать. И совсем уснули, убаюканные темнотой, свистками путейцев, шумом пробегающих составов.

Разбудил скрежет отодвигаемой двери. Было позднее утро. Летнее солнце лилось на красные, с белыми надписями вагоны, блестело на рельсах. В светлой рамке двери стоял начальник их мастерской и энергично ругался. Его смуглое лицо побагровело от возмущения. Когда, виновато пряча глаза, вылезали из вагона, Анатолий Петрович выдал им по подзатыльнику и повел на завод. Анатолий Петрович ругался полдороги, потом устал и замолк. У дверей мастерской сказал:

— Идите работайте, не могу я сейчас разговаривать с вами, оболтусами. Сейчас я могу вас отлупить. На смену опоздали! Потом вызову.

Вызвал, когда остыл. Говорил спокойно и убедительно, как с задурившими сыновьями.

— Здесь вы нужны позарез! Поймите, кто же будет работать, кто? Вам честь такая — все электрохозяйство завода в руках своих держите, а вы…

Больше на фронт не бегали. Прав Анатолий Петрович Треско, на заводе они нужны и тяготы военного времени честно делят с солдатами.

В весенние разливы, в летние дожди мастерскую заливали подпочвенные воды. У подножия стен крошился кирпич, коробился деревянный пол. Однажды, в апреле или в мае, когда проветрилось и подсохло помещение, надумали электроремонтники перестилать полы. Выворачивали ломиками подгнившие доски, заменяли новыми.

— Ребя, глядите, что я нашел! Чур, на одного!

— Что это? Тряпица какая-то?

Товарищи окружили парнишку-обмотчика.

— Не тряпица, а… Э, да тут деньги! Кто-то из работниц догадался:

— Да уж не Володи ли это Мелехина бумажник? Володь, иди-ка сюда!

Это был он, своими руками сшитый, пропавший в февральскую ночь бумажник. Он выпал из кармана спящего хозяина, провалился сквозь щель под пол, да так и пролежал там больше года. Водой смыло надписи на документах, раскисла бумага, драгоценные продовольственные карточки, из-за которых парень чуть «концы не отдал», превращались от прикосновения в бурый кисель. Деньги — шесть синеньких десяток — скукожились и еще больше посинели.

— Ох и раззява ты, Володька, — сказала работница.

Мелехин отнес деньги в сушку. Потом ему обменяли десятки в Госбанке.

Нет, не было в цехе воров.