Как ни туго было с сырьем, однако с вводом большегрузной шестой печи доменщики стали давать чугуна больше. Но мощности мартенов и конвертора не увеличились, потребности их оставались такими же, как и прежде. «Избыток» чугуна надо отливать в «чушки», чтобы потом отправлять на другие заводы, где есть мартены и вагранки и нет своих домен.

Вместе с шестой печью была построена и еще одна, четвертая в цехе разливочная машина. Тоже новейшей конструкции.

Разливочная машина — это конвейерная лента с укрепленными на ней мульдами — чугунными ваннами. Лента движется, расплавленный металл льется в мульды, заполняя их одну за другой. Далее мульды попадают под холодный душ, вода охлаждает металл, и на перегибе конвейерной ленты чушка сама выпадает из мульды в поданный к машине вагон. Здесь царствуют две стихии — огонь и вода. Каково же достается машине, хоть она и железная! От пара ржавеют валки, по которым бежит лента, выжигает смазку. Новая разливочная машина скоро забарахлила. Пришлось ее переделывать на старый лад и для этого остановить. Три остальные, перегруженные, терпели аварию за аварией.

Стало цеху вовсе худо. То нет сырья, то посуды, то разливка сломалась. Простой за простоем. А на шестую печь уже определен план выпуска чугуна.

Ей следовало, по идее, плавить не простой железистый агломерат, а качканарский ванадиевый.

После первых обычных плавок на шестой печи дирекция и потребовала перейти к ванадиевым сейчас же, в пусковой период. Иван Иванович сопротивлялся, просил дать больше времени для настройки шестой. Он говорил, что технология ванадиевая еще недостаточно отработана и на старых печах, так можно ли соваться с этим на новую, неиспытанную! Ему указали, что отечественной промышленности нужен ванадиевый чугун. Против этого довода возразить нечего, промышленности действительно такой чугун нужен.

Собрали горновых и мастеров первой и второй печей.

— Товарищи, администрацией комбината принято решение: нашу шестую, самую мощную в Союзе, перевести на ванадиевые плавки. Какое ваше мнение, товарищи?

К чему вопрос об их мнении, если решение принято? Возражал только мастер шестой печи Владимир Алексеевич Кукк. Но и ему сказали, что промышленность нуждается…

Шестую перевели на ванадиевые. Но через неделю слишком наглядно выяснилось, что эксперимент начат непродуманно, что Иван Иванович и Кукк правы в своих предосторожностях. Техника не человек, ее лозунгами не проймешь. Кроме потерь времени и чугуна, ничего эксперимент не дал. Шестую вернули на обычные плавки и с тех пор с ванадием к ней не приставали.

Начальника цеха опять вызывали к директору. Иван Иванович редко напоминал о прошлых своих предупреждениях. Какой теперь смысл кричать: вы сами торопили принимать шестую, сами подвели цех к прорыву! Выговор? Кому ж и получать выговор, как не начальнику отстающего цеха? Иван Иванович столько уже разносов и обвинений получил за последнее время, что острота их притупилась. Хуже всяких выговоров — положение его цеха. И боль от многочисленных невзгод копилась, копилась… Он принимал очередной выговор и шел работать.

Юрий Пацук наравне с кадровыми доменщиками крутился в этой маете, в вечном штурме. Как те парни, что вступили на трудовой путь в годы войны и плохо представляли себе, что бывает другая жизнь, не военная, другой труд, не фронтовой, — Юрий, как те парни в их горячее время, не представлял доменной работы без горячки. Он обязан выполнять это нелегкое дело как можно четче, чтоб хотя бы меньше было аварий, если устранить их совсем не в его силах. Только обидно, думал Юрий, как же тут расти молодому инженеру, как обретешь необходимый широкий кругозор, если целиком тебя поглощает повседневная борьба за план и ничего более от тебя не ждут?

Но во всей этой многосложности обстановки рос опыт Юрия.

При том разладе, который мучил доменщиков особенно после пуска шестой домны, при шаткой выполняемости плана, понизились заработки. Как следствие возросла и текучесть кадров. Придет новый человек, поглядит-поглядит, да и уйдет в другой цех. И из старых рабочих кое-кто не выдержали беспорядков, ушли. На этом нерадостном фоне закаленный авралами, жадный до дела Юрий Пацук считался крепким газовщиком. Его назначали в бригады, где мастер неопытен или слаб, — Пацук выручит бригаду.

Так пришел он на пятую печь, во вторую бригаду. Старшим горновым здесь был известный ас доменного дела Герой Социалистического Труда Григорий Николаевич Ярмошевич. С ним работать еще не доводилось. Как наслышался Юрий, нравом Ярмошевич до того был резок, что не каждый с ним на литейном дворе уживался. Когда человек всей душой болеет за дело, тошно ему видеть даже малейший беспорядок.

Ярмошевич не терпел лодырей в любом виде — в рабочей спецовке и в костюме кабинетного сидельца. Допустим, появился в его поле зрения человек, который стоит-посматривает, руками ничего не делает, да и головой не похоже, чтобы мыслил, — Ярмошевич такого уже считает бездельником, смотрит как на личного врага. Разные проверяющие, повадившиеся в отстающий цех, в его смену избегали заходить на пятую печь. Он мог «не взирая на лица» резануть такую гольную правду, что обиженные бегали жаловаться Ивану Ивановичу.

Юрий себя к лодырям не относил, однако совместной с Ярмошевичем работы ожидал с опаской. Так как не хватало мастеров, Иван Иванович выпросил инженера из доменной группы центральной лаборатории. Инженера все звали Володей, потому что был он молод, Юрию ровесник. Хоть и из доменной группы лаборатории, но печь практически не знал, его и направили в бригаду, где Ярмошевич на литейном дворе и без мастера порядок держит. А чтобы и на пульте управления был порядок, газовщиком поставили Пацука. Так Юрий оказался между двумя противоположностями: с одной стороны — жесткий мужик Ярмошевич, с другой стороны — мягкий, вялый инженер Володя. Ветерана-горнового Юрий побаивался, а Володе сочувствовал: пришел парень на малознакомое рабочее место, бестолково ему тут. Ну да ничего, получится.

Приняли смену. Мастер по комнате пульта ходит, на приборы смотрит. Ничего у Юрия не спрашивает. Видно, сам разбирается, что печь в порядке, нормально идет. Никаких указании газовщику не дает. Что ж, у каждого мастера свой стиль. Володя не хочет лишними распоряжениями ограничивать инициативу газовщика. Пацук любит, когда ему дают инициативу. Ладно, с этим сработаемся, наверно. Вот с горновым как?

Однако подходило время выпуска плавки. А мастер как ушел на литейный двор, так в пульте что-то давно не появляется. Или случилось что у Ярмошевича? Да нет, что может случиться у Ярмошевича. Юрий оставил в пульте водопроводчика, сам вышел на литейный двор.

Здесь смена шла своим чередом, без суеты. Горновые готовились к выпуску, подлаживали кое-где песком канавку. Ярмошевич командовал или взмахом руки, или кивком. Его без слов понимали. Да слова и не слышны в гуле печи. По железному трапику Юрий сбежал на вымощенный огнеупорным кирпичом двор.

— Мастер где? — прокричал старшему горновому.

Ярмошевич глянул так яростно, словно Юрий и есть тот самый лодырь, которых горновой терпеть не может.

— Мастер? Ты мастера ищешь? Не там ищешь! Тут работают! А его надо искать… — он махнул рукавицей в дальний угол цеха. Там в неярком освещении увидел Юрий сидящего Володю.

— Что с ним?

— Поди погляди. Специалисты тоже мне…

Юрий перебежал через литейный двор. Мастер сидел на железном ящике, прислонясь спиной к стене, голова безжизненно свисла к плечу, пластмассовая каска съехала на глаза. Под расстегнутой спецовкой мерно и спокойно вздымалась грудь. Мастер спал.

— Володя, ты что? — Юрий тряхнул мастера за плечо. Тот вскинул голову, заморгал сонными глазами. И тоже спросил:

— А что?

— Выпуск готовим, а ты спишь!

— Но ты-то на месте.

Юрий не сразу нашел, что сказать. Вот так стиль. Раздобыл Иван Иванович мастера!

— Как ты, мастер, можешь спать, когда твоя бригада выпуск готовит?!

Володя не ответил. Побрел за Пацуком на пульт. И опять, не командуя, не спрашивая, сонно смотрел, что делается вокруг. Как только закончили выпуск, сел к столу, зевнул и снова наладился дремать. Пацук хотел ему сказать… Но пришел Ярмошевич.

— Спишь, мастер? Дремлешь? Не стыдно тебе?!

Горновой кипел, слова вылетали, как искры из летки, когда «прет кокс». Мастер Володя обиделся. А Пацук подумал, что, пожалуй, с Ярмошевичем сработаться можно. С мастером Володей — ну навряд ли! А сейчас, раз уж мастер у них такой, надо брать печь в свои руки, не надеясь на «спящего красавца», как прозвал его горновой.

К концу смены Ярмошевич, кажется, оценил газовщика Пацука. Володю же сперва перевели на другую печь, а вскоре и совсем из цеха вернули в лабораторию. Из такого разве получится настоящий доменщик!

Да и Пацук не задержался во второй, его перебросили на «усиление» другой бригады.

18 декабря внезапно умер Иван Иванович.

Гроб в зале Дворца культуры, траурный марш, почетный караул… Смерть начальника цеха потрясла всех.