Неудача альмохадов на Западе вовсе не означала, что параллельные попытки Саладина на Востоке тоже обречены на провал. Наведя порядок в наследии Нур ад-Дина, Саладин стал обдумывать франкскую проблему, которая здесь была несколько другой, отличной от той, что пытались решить альмохады в Аль-Андалусе. Франки в Сирии были в значительной степени изолированы от своих европейских сторонников. Живая сила и припасы являлись постоянным источником их слабости. А Саладин располагал поддержкой багдадского халифа и методично сокрушил или подчинил практически всех своих мусульманских противников в регионе. Альмохады не располагали ничем подобным, и поэтому их кампании против франков давали намного менее впечатляющие результаты, чем деяния Саладина.

Объехав свои новые завоевания в северной части Сирии, Саладин был готов сосредоточиться на франках. В мае 1186 г. он прибыл в Дамаск. По пути он вызвал своего сына аль-Афдаля из Каира. Тот собрал небольшую армию и выступил в Сирию. Однако он был вынужден остановиться – франкские набеги на египетской границе преградили ему путь. Саладин не слишком обеспокоился. Инициировав этот набег, франки нарушили четырехлетнее перемирие, которого сами же потребовали и которое связало ему руки. Если франки решили прибегнуть к таким методам, тогда колесо разрушений покатится на них. В августе аль-Афдаль прибыл в Дамаск, а другие сыновья Саладина были посланы в Алеппо и Каир[293].

Многое изменилось в Латинском королевстве после того, как Саладин впервые прибыл в Сирию десятилетием раньше. В 1186 г. прокаженный король Балдуин IV был уже мертв, на трон взошел его племянник – Балдуин V, тоже ребенок, правивший при регентстве Раймунда Триполийского. Когда спустя несколько месяцев умер и этот Балдуин, на троне утвердилась его мать, Сибилла Иерусалимская. Став королевой, она правила вместе с мужем – Ги де Лузиньяном, которого короновала летом 1186 г.

Такая рокировка в иерусалимском дворце привела к двум переменам, представлявшим прямой интерес для Саладина.

С одной стороны, она создала потенциального нового союзника в лице Раймунда Триполийского, прежнего регента. При дворе его таланты оказались невостребованными, и его отодвинули на задний план. В результате он начал переговоры с Саладином и даже заключил с ним договор, открыв для мусульман проход по своим землям вокруг Тверии. С другой стороны, новая ситуация в Иерусалиме создала и нового врага в лице Рено де Шатильона. К 1186 г. Рено уже нельзя было назвать новичком, о котором никому ничего не было известно. Как раз наоборот, его проблема заключалась в том, что он был слишком хорошо известен. Бывший князь Антиохии, нынешний правитель Трансиордании, Рено был сторонник жесткой линии, пришедший на Восток со Вторым крестовым походом и оставшийся, чтобы сделать себе имя. Вместо этого он попал в тюрьму Нур ад-Дина в Алеппо, где задержался на семнадцать лет. Позднее, уже будучи правителем Трансиордании, он разозлил мусульман, отправив эскадру кораблей в Красное море, чтобы нападать на купцов и паломников, направляющихся в Мекку. С базы в Караке он следовал тем же курсом на суше, угрожая караванам из Сирии в Египет, даже когда действовало перемирие между Саладином и Иерусалимом[294].

В этой обстановке возможности Саладина были ясны. Ему очень нужна была эффектная победа над франками, чтобы заставить замолчать тех, кто критиковал его за войны со своими единоверцами. Действия Рено были провокационными, и Трансиордания была важной частью территории, соединявшей земли Саладина в Египте и Сирии. Само по себе завоевание Трансиордании было не слишком значимой победой против франков, но определенно представляло угрозу, которая могла выманить их в поле. Когда Рено захватил крупный египетский караван и его стражу, у Саладина появился повод. Он потребовал немедленного освобождения пленных, но Рено отказался, даже (или, возможно, тем более) когда в качестве посредника выступил Раймунд Триполийский. В марте 1187 г. Саладин прибыл в Карак, чтобы осуществить возмездие, и всю весну наводил ужас на жителей окрестностей. Крестьяне толпами бежали на мусульманские территории. Тем временем его сын аль-Афдаль собирал большую армию у Галилейского моря. Он возглавил стремительный рейд на Саффурию (Сепфорис) в Палестине, где мусульмане разгромили небольшие силы франков. Среди убитых оказался магистр военного ордена госпитальеров, весьма уважаемый франкский командир. К маю земли Рено в Трансиордании были разорены, и практически все крепости, включая Карак, оказались в руках Саладина. А когда Саладин узнал, что его прежний союзник Раймунд Триполийский заключил мир с франками, он понял, что пора нанести удар по Латинскому королевству.

Все силы Саладина из Египта, Сирии и Месопотамии были направлены к Тверии. Дополнительные армии выдвинулись из Египта – на случай, если понадобятся. Племянник Саладина в Алеппо заключил мир с франками Антиохии, тем самым обеспечив для своих армий свободу маневра. Султан даже отправил вежливое приглашение византийскому императору, но тот отказался от участия в кампании. Франки под командованием короля Ги собрались в Саффурии. В их распоряжении была вся армия Латинского королевства, включая тамплиеров и госпитальеров, а также небольшие контингенты из Антиохии и Триполи. Преувеличенным цифрам, которые приводят средневековые источники относительно диспозиции франков и мусульман, трудно поверить. Очевидно лишь одно: армия Саладина, численность которой, по самым умеренным оценкам, достигала тридцати тысяч человек, многократно превосходила объединенные силы франков. Даже сама численность армии говорила о необычайной настойчивости Саладина. Ведь представляется очевидным, что собрать такую крупную армию снова будет очень трудно, не говоря уже об организации ее снабжения на долгий срок. Если Саладин был намерен выступить против франков, он должен был действовать здесь и сейчас.

В конце июня армия Саладина разбила лагерь в районе деревни Кафр-Сабт (Кфар-Сава), к юго-востоку от Тверии (Тиверии) и Галилейского моря. Там он контролировал доступ к многочисленным источникам воды на дороге, которая вела на восток из лагеря франков в Саффурии к городу Тверия. Правитель города, некогда дружественный Раймунд Триполийский, разумеется, отсутствовал – вместе со своими людьми он находился в лагере короля Ги, но небольшой гарнизон и супруга Раймунда оставались в городе. Саладин не стал двигаться к лагерю франков, а вместо этого осадил Тверию, в надежде выманить франков на бой туда, где ему будет выгодно. План сработал после долгих споров в лагере франков – что отметили даже арабские источники. Но в конце концов франки двинулись на восток на помощь Тверии. Когда франки растянулись по дороге, подразделение армии Саладина зашло им в тыл, чтобы отрезать путь к отступлению. Другие подразделения изводили их градом стрел и ложными маневрами. Учитывая летнюю жару (было начало июля 1187 г.), сражение превратилось, по сути, в битву за воду. У Саладина был неограниченный доступ к ее источникам, а франки оказались отрезанными от воды в Саффурии. Небольшие источники, которые встречались по пути, были недостаточными для обеспечения нужд армии Ги. Представляется, что именно поэтому Ги принял судьбоносное решение и 4 июля направил свою армию к источникам, расположенным возле небольшой деревушки Хаттин[295].

У Рогов Хаттина, холма с двойной вершиной, оставшейся от кратера потухшего вулкана, франкская армия увидела, что ее продвижение дальше блокировано. Оказавшись в ловушке, не в силах пробиться через мусульманские линии, большая часть армии отошла к Рогам, где Ги поставил шатер, а стены древних руин давали некое подобие укрытия. Франки много раз атаковали мусульман, но ничего не могли сделать. Только бывшему союзнику Саладина Раймунду III и его немногочисленным людям было позволено пройти – этот факт не мог поднять акции Раймунда среди тех, кто пережил сражение. Мусульманские войска окружили франков на холме, отрезали им путь к отступлению и источникам воды. К концу дня мусульманам удалось захватить вершину. Очевидец событий, сын Саладина аль-Афдаль, оставил рассказ о сражении:

«Король франков, находившийся на холме, бросил своих людей в отчаянную атаку, которая заставила наши отряды откатиться до того места, где был мой отец. Я взглянул на него. Он был охвачен горем и очень бледен. Нервно теребя свою бороду, он шел вперед, крича: „Сатана не должен победить!“ Мусульмане снова пошли на штурм холма. Когда я увидел, что франки откатились под натиском наших войск, я радостно закричал: „Мы их побили!“ Но франки снова атаковали, и наши опять оказались около моего отца. Он еще раз послал их на приступ, и они заставили врага вернуться на холм. Я опять закричал: „Мы их побили!“ Но отец повернулся ко мне и сказал: „Молчи! Мы разобьем их только тогда, когда упадет этот шатер [Ги] наверху!“ Не успел он закончить свою фразу, как шатер короля рухнул. Тогда султан спешился, простерся ниц и возблагодарил Аллаха, плача от радости»[296].

В битве при Хаттине армии франков были разгромлены, и франкские государства на Ближнем Востоке оказались открытыми для реконкисты Саладина, армии которого казались неудержимыми. По утверждению султана, это был «день благодати, когда волк и стервятник водят дружбу, а смерть и плен следуют по очереди. Неверные были скованы цепями верхом на цепях, а не крепких конях»[297]. Франки, пережившие этот день, были взяты в плен для выкупа или продажи в рабство. Самых ценных из них отвели в шатер Саладина для личного общения. Ги и других лордов со временем выкупили, но не Рено де Шатильона. В соответствии с требованиями исламского закона, касающимися обращения с опасными пленными, Саладин предложил Рено принять ислам и, когда тот отказался, лично казнил его, что уже дважды поклялся сделать. Причем Саладин счел необходимым дать объяснения Ги относительно социального значения этого действа, а не его категоричности. «Необычно для одного принца казнить другого, но этот человек переступил черту»[298]. Тот же процесс сопровождал казнь тамплиеров и госпитальеров, которые считались настолько опасными, что Саладин лично выкупил всех пленных, которых захватили его люди, чтобы не позволить сделать это франкам и быть уверенным, что они встретили свой конец. Он также приказал казнить всех туркополов (турецкая легкая кавалерия на службе у франков) как предателей.

Утверждают, что по всей Сирии резко упали цены на рабов, поскольку рынки оказались наводнены пленными франками. Согласно одному источнику, одного франкского пленного обменяли на ботинок. При этом продавец объяснил, что установил такую цену, поскольку «хотел, чтобы об этом говорили»[299]. Прочая добыча тоже была весьма значительной. Среди реликвий оказался Истинный крест, который франки несли перед собой в бою. Его утрата была для франков катастрофой, а для мусульман – довольно-таки возбуждающим событием. Они подвесили его вверх тормашками на копье и пронесли по улицам Дамаска. Впоследствии сын Саладина, аль-Афдаль, послал его в качестве трофея багдадскому халифу, и больше его никто не видел. Предположительно он был утрачен во время монгольского нашествия 1258 г. А в Хаттине Саладин велел построить «купол победы» в память о событии, ставшем поворотным моментом в его жизни. Правда, уже через несколько десятилетий, как и многое из того, что Саладин оставил своим потомкам, он уже был в руинах[300].

К концу 1187 г. армии Саладина вернули большинство территорий, которые захватили франки начиная с Первого крестового похода. Города Сирии и Палестины сдавались один за другим, хотя и в разных обстоятельствах. После катастрофы при Хаттине один лишь вид мусульманских армий заставлял франкских правителей сдавать города – как, например, в Акре. В Наблусе местные жители – почти все они были мусульмане – блокировали франков в крепости до прибытия одного из военачальников Саладина, который принял их капитуляцию. Джебейл, что на северном берегу, сдался, как выкуп за его правителя – Гуго Эмбриако, захваченного в плен при Хаттине. Такую же уловку испробовали на юге, где короля Ги и магистра тамплиеров показали гарнизону Аскалона, чтобы убедить его сдаться, но здесь она не помогла. Армии Саладина встретили отчаянное сопротивление. Правда, в конце концов мусульмане одержали верх и франки были вынуждены сдаться. Некоторые другие города тоже оказывали серьезное сопротивление, к примеру Бейрут и Яффа. Некоторые населенные пункты мусульмане проходили мимо, оставляя на потом – например, порт Тир, где Саладин произвел разведку, но оставил в покое, причем не единожды, а дважды во время своего пребывания в регионе. Это был акт практической целесообразности, о котором он впоследствии пожалеет[301].