Иерусалим совсем недавно подвергся другой осаде. Это был один из многих городов, которые часто переходили из рук в руки после прихода турок в Сирию. Как мы уже видели, туркменский авантюрист Атсыз занял город в 1170-х гг. и прибег к жестоким репрессиям, когда Фатимиды попытались устранить его. Когда сельджукский принц Тутуш наконец в 1079 г. избавился от Атсыза, он поставил на его место верного эмира по имени Иль-Гази. Иль-Гази принадлежал к Артукидам, семейству, которое впоследствии основало собственное государство в Северном Ираке и Восточной Анатолии, и его брат был среди полководцев мусульманской коалиционной армии в Антиохии.
После падения Антиохии Фатимиды воспользовались преимуществом замешательства сельджуков и восстановили контроль над Святым городом. Армию Фатимидов возглавлял могущественный визирь аль-Афдаль. По прибытии к Иерусалиму «они поставили сорок и более требушетов против города и разрушили части стен. Жители дали отпор, и сражение и осада продолжались больше сорока дней»[126]. К сентябрю 1098 г. люди решили, что с них хватит, и город покорился Фатимидам[127]. С сельджуками обращались хорошо. Им позволили покинуть город и продолжить службу у своих соплеменников.
Так что 7 июня 1099 г., когда франки наконец увидели свою вожделенную цель, Иерусалим уже трижды сменил хозяев и теперь меньше года находился у Фатимидов. Тем не менее его гарнизон, которым командовал Ифтикар ад-Даула, был в хорошем положении. Иерусалим, осажденный франками, был небольшим городом с населением двадцать – тридцать тысяч человек, христиан, мусульман, евреев. Одни жили здесь постоянно, другие были туристами и паломниками. В 1047 г. путешественник Насири Хусров – персидский шиит – проехал через Иерусалим по пути в Египет. Он отметил большое число мусульманских паломников, стекающихся в город, а также что «из Византии и других мест тоже приходят христиане и евреи, чтобы посетить здесь церкви и синагоги»[128]. Еще Насири сообщил о наличии шумных городских базаров, множества святынь, дорогих сердцам христиан, евреев и мусульман, прекрасной больницы и оборонительных стен. Причем стены находились примерно на том же месте, что и стены османской эры, окружающие старый город сегодня. В городе были собственные источники воды, хотя сельская местность зависела от колодцев. Фатимидский гарнизон, защищавший город, для столь скромного населенного пункта был довольно большим и насчитывал, вероятно, около тысячи воинов. Когда стало известно о приближении франков, назначенный Фатимидами правитель приготовился к обороне, изгнал местных христиан и блокировал колодцы в окрестностях[129].
Франки сумели пополнить запасы по пути, хотя их продвижение от Акры к Иерусалиму было быстрым, можно даже сказать, стремительным. Когда франки начали первую атаку на город, поступило сообщение, что аль-Афдаль из Египта снова на марше. «Он следует из Египта с могущественной армией, чтобы вести против них джихад»[130]. Франки поняли, что следует поторопиться и захватить город до того, как к нему приблизится аль-Афдаль.
Согласно одному источнику, проблема была решена с помощью простой уловки: когда стемнело, франки сделали вид, что уходят, побуждая мусульманских защитников сделать то же самое. После этого франки возобновили атаку, захватили стену и ворвались в город[131]. Более поздний источник, хронист XIII в. Ибн аль-Асир, излагает события почти так же, как франки, хотя и он избегает подробностей, которые в изобилии имеются у франков. Как и франки, Ибн аль-Асир рассказывает об осаде на двух фронтах. На юге, возле горы Сион, гарнизон успешно отбивал нападения и даже сумел сжечь осадную башню Раймунда Тулузского. Но на севере, у ворот Святого Стефана, франки собрали еще одну башню. Пока все силы городского гарнизона были сосредоточены на юге, на севере франки сумели ворваться в город, и, хотя немедленно были собраны люди, чтобы дать им отпор, было уже слишком поздно. Сдержать их было невозможно[132]. Конечный результат одинаков и в христианских хрониках, и в мусульманских: гарнизон Фатимидов укрылся в башне Давида, древней цитадели города у западной стены. Там мусульмане продержались три дня, после чего согласились на перемирие с франками, которые позволили им и некоторым гражданским лицам беспрепятственно уйти в город Аскалон (Ашкелон), что на пути в Египет.
Остальным повезло меньше. Как только измученные, но торжествующие франки ворвались в город, «жителей предали мечу»[133]. Городские евреи собрались в синагоге, но это им не помогло – ее сожгли[134]. Многих взяли в плен[135]. Другой контингент франков, который возглавлял Танкред, захватил Храмовую гору, дав гарантии безопасности собравшимся там мусульманам[136]. Как и мечеть аль-Акса (которую франки считали храмом Соломона) и великолепная мусульманская святыня – Купол Скалы, Храмовая гора располагалась в духовном центре исламского Иерусалима, куда стекались ученые, мистики и просто верующие. Поднявшаяся высоко над городом Храмовая гора была природным убежищем благочестивых людей, а значит, мишенью для фанатиков. Говорят, что, проигнорировав гарантии безопасности, франки убили (что маловероятно) тысячи мусульман в мечети аль-Акса, причем в основном это были имамы, члены улемы, праведники и аскеты, мусульмане, покинувшие свои родные земли и пришедшие туда, чтобы вести праведную жизнь на этом святом месте[137].
С Купола Скалы сняли все серебряные и золотые канделябры – так же Тит и римские легионы осквернили храм. В одном источнике сказано, что «добыче, которую они захватили, не было числа»[138]. Но смерть и разрушения были не единственными трагедиями Иерусалима. Порабощение мусульманских женщин и детей неверными, нарушение клятв, осквернение святынь, переделка мечетей в храмы или еще хуже, разграбление святых мест – все это были дурные деяния гигантского масштаба, от которых нелегко очиститься. «То, что правильно, утратило силу, то, что запрещено, стало законным», – жаловался впоследствии поэт, говоря о ритуальной нечистоте. «Крест поставлен в молитвенную нишу, теперь для нее подходит и кровь свиней»[139].
Завоевание Иерусалима вселило ужас в сердца мусульман Ближнего Востока и безмерно обрадовало франков. Но, несмотря на все эмоциональные повествования о его утрате, это была, прежде всего, сугубо местная, левантийская катастрофа, требующая местной реакции[140]. Поскольку Иерусалим был недавно городом Фатимидов, его потеря стала прежде всего ударом по имперскому авторитету Фатимидов В результате армия Фатимидов под командованием аль-Афдаля избрала прямой путь, «когда он услышал о том, что случилось с народом Иерусалима», и выступила в поход – в Палестину. Аль-Афдаль немного задержался, поскольку ждал подхода других сил и кораблей из портов Сирийского побережья в Аскалон, традиционный египетский плацдарм при движении в Палестину. Он отправил сообщение франкам, «осуждая их действия и угрожая им», и франки ответили ему тем же. Франкский посол был не один: ему буквально наступала на пятки крупная армия франков, ликующая из-за победы в Иерусалиме. «Египтяне не знали о ее приближении, утверждает франкский источник, иначе они не остались бы на месте. Они не были готовы к бою. Послышался крик «По коням!», и египтяне начали спешно надевать доспехи, но франки были для них слишком быстрыми и обратили их в бегство. Нанеся потери, франки забрали собственность, доспехи и все, что было в лагере, в качестве добычи»[141]. Пока аль-Афдаль отступал в безопасность Аскалона, другие солдаты пытались спрятаться в зарослях деревьев, но франки выкурили их и убили, потому что франки владели мечами лучше, чем мусульмане[142]. Среди погибших в тот день был Джалал аль-Мульк ибн Аммар, брат правителя Триполи, который откупился от Раймунда Тулузского в Арке, чтобы защитить свою независимость, но, как выяснилось, только для того, чтобы погибнуть, служа правителю Фатимидов, на которого гневался. Аль-Афдаль, выглядывая из-за стен Аскалона, мог видеть, что его дело безнадежно. Он и его личная свита удалились в Каир. Аскалон был оставлен его жителям, которые терпели осаду франков до тех пор, пока не сумели договориться о перемирии за грабительскую цену и выкупе некоторых пленных, попавших в руки франков[143].
Пока аль-Афдаль пытался освободить Иерусалим, в Багдад прибыла депутация беженцев-сирийцев, которую возглавил мусульманский судья Абу Сад аль-Харави. Сирийцы желали, чтобы их выслушал халиф – лидер суннитского мусульманского сообщества. От него ждали, что он даст адекватный ответ франкскому вторжению на Ближний Восток. Было известно, что раньше халиф потребовал того же от сельджукского султана. Чтобы убедить собравшихся чиновников, аль-Харави изложил «крик души» о бедственном положении сирийских мусульман. Это был «рассказ, от которого на глаза слушателей набегали слезы и болело сердце». Был Рамадан (июль – август 1099 г.), священный для мусульман месяц поста и молитв. В пятницу после своего прибытия беженцы обратились к верующим в мечети и рассказали, что выпало на долю населения Иерусалима. Они говорили об «убийстве мужчин, порабощении женщин и детей, грабежах мусульман в этом почитаемом священном городе»[144]. Их рассказ был настолько ярок и выразителен, а страдания – настолько очевидны, что их даже освободили от дополнительного напряжения поста в месяц Рамадан.
В ответ халиф сформировал собственную делегацию выдающихся богословов, чтобы те отправились на восток и убедили султана Баркиярука, единственного человека, способного собрать большую армию, выступить против франков. В Хулване, что на главной дороге из Багдада в Иран, делегация узнала новость об убийстве могущественного советника султана (который был шиитом). И люди поняли, что гражданская война не за горами и она не принесет ничего хорошего раздробленному правящему дому сельджуков. Они вернулись в Багдад, «не достигнув никакой цели. Правители пребывали в ссоре друг с другом, и франки покоряли землю»[145]. Такое мнение можно применить и к Сицилии, и к Аль-Андалусу, которые были потеряны для исламского мира. Теперь к ним присоединились Иерусалим и земли Леванта. Почти столетие после 1099 г. Иерусалим оставался в руках франков, как главный город их владений в Леванте, которые они называли Заморьем. Этот приз они получили не так благодаря божественному провидению или энергии крестоносцев, как из-за нерешительности и отсутствия единства сельджуков.