Много говорилось о религиозной мотивации мусульманских солдат, которые сражались против франков, вторгшихся на их территорию, причем основное внимание уделялось концепции джихада, вооруженной борьбе «на пути Бога». Как мы увидим в этой главе, джихад – только одна из реакций мусульман на франков. Но, учитывая ее преобладание в средневековых исламских источниках – и в современных комментариях, – понимание этой концепции и ее истории во времена, предшествовавшие крестовым походам, представляется чрезвычайно важным[19].
О том, что и франки, и мусульмане принимали концепцию священной войны, говорилось много, но нет никаких свидетельств наличия связи между концепцией джихада в исламе и концепцией крестовых походов в христианстве. Возможно, есть некое «фамильное сходство» из-за их общих корней во всеобщем монотеизме, где Бог – ревнивое завистливое божество. Но эти концепции развивались независимо и имеют существенные различия. Это правда, что крестовые походы и джихад начинаются признанными властями – папами и халифами или имамами соответственно. Но как мы уже видели, халифы – это не папы, и большинство халифов молча соглашались на джихад, который проповедовали другие. Обе формы священной войны обещают мученичество и вечное спасение участникам. Между тем крестовые походы также предлагали целый ряд дополнительных побудительных мотивов, к примеру защита церковью семьи и собственности крестоносца, чего никогда не делал джихад. Крестоносное движение управлялось централизованно, являлось актом преданности церкви и ее лидеру – папе. Джихады были намного менее централизованными и могли, оказавшись «в правильных руках», привести к «приватизированным» завоеваниям, созданию основы для нового режима, враждебного халифу[20]. Участие в крестовом походе – акт покаяния. Как и джихад, крестовые походы привлекали верующих, склонных к открытому самопожертвованию. Их участники давали соответствующие обеты, и потому само явление оказалось временным, основанным на клятве, которая могла быть не исполнена по причине смерти или освобождения от обязательств. Джихад, напротив, был постоянной обязанностью верующих. Наконец, крестовые походы были направлены на «освобождение» земель, считавшихся по праву христианскими, а целью джихада было обращение всех неверных в ислам. В общем, если не вдаваться в подробности, крестовые походы спасали Святую землю, а джихад – души.
И исламская концепция джихада, и христианская концепция крестовых походов считаются свидетельством того, что породившей их цивилизации внутренне присуще насилие. Однако ни исламу, ни латинскому христианству насилие не свойственно. Они слишком внутренне многообразны как системы мысли, чтобы можно было выделить, таким образом, их неотъемлемую сущность. Исламский закон, включая концепцию джихада, развивался в средневековом имперском контексте при доминировании военной элиты. А война и завоевание немусульманских земель считались общими чертами. Соответственно, классическая концепция джихада, которая была сформулирована (с небольшими различиями) разными школами исламского закона, была способом контролировать насилие и войну. Она устанавливала условия для начала джихада и его завершения, ограничивала беззаконие в его процессе, определяла цели, снижала ущерб, который он приносил для лиц, не участвовавших в боевых действиях, и разъясняла, что делает и не делает его заслуживающим поощрения. Награды джихада были существенными и являлись весомым побуждающим мотивом для верующих выступить с оружием в руках против врагов Бога.
Являясь концепцией, развитой и постоянно обсуждаемой правоведами улемы, джихад опирался в первую очередь на два фундаментальных источника исламского закона: Коран и сунна пророка и его сподвижников. Сунна зафиксирована в виде хадисов. В Коране, хадисах и трудах правоведов джихад – многозначный принцип. Все его значения связаны с основным сердцевинным значением – «борьба», которое часто уточняется – «борьба на пути Бога», fi sabil Allah. Сюда, разумеется, включается война против неверных, но также внутренняя духовная борьба против греха. Эту последнюю разновидность часто называют большим (великим) джихадом. Ей придают слишком большое значение современные апологеты, которых тревожит значительное положение джихада в средневековых исламских источниках. Но она действительно имеет очевидные корни в Коране и хадисах и является ничуть не менее аутентичной, чем воинственный малый джихад. Тем не менее также представляется совершенно очевидным, что, когда средневековые мусульмане обсуждали джихад, они почти всегда имели в виду вооруженную борьбу против неверных.
Джихад был миссионерским по значению, сталкивающим Обитель ислама и Обитель войны, требующим обращения не-мусульман (или возврата к покорности бунтовщиков). Если иудеи и христиане не желали обращаться (как в подавляющем большинстве случаев, рассматриваемых в этой книге), им давали возможность стать подданными исламского государства и получить статус «защищенного народа», дхиммис. Дхиммис в средневековых исламских обществах, как правило, разрешали исповедовать свою религию и подчиняться большинству своих законов в обмен на выплату дополнительного налога (джизья). При особенно жестких правителях (или желавших выглядеть жесткими) дхиммис могли подвергаться разным унижениям. Например, им могли запретить носить оружие или обязать носить определенную одежду, отличающую их от мусульман. Но таких примеров было немного. Как правило, во главу угла ставилась джизья. Именно этот налог дхиммис считали гарантией того, что их оставят в покое – пусть нежеланными, но терпимыми и зависимыми гостями в торжествующем исламском обществе.
Таким образом, джихад – это не милитаризм, которому можно противопоставить пацифизм. Это война, имеющая благочестивые намерения, в отличие от множества светских войн. Теоретически только правитель, халиф, имам или его представитель может объявить джихад и в зависимости от обстоятельств он может быть по природе оборонительным или наступательным, упреждающим – если использовать современный термин. Большинство юристов считали джихад fard ‘ala al-kifaya – фард ала аль-кифая – вечная обязанность, возложенная на мусульманское сообщество в целом, а не на отдельных индивидов. Осуществление джихада достаточным количеством мусульман в любой данный момент времени освобождал от этой обязанности остальных мусульман. Но при определенных обстоятельствах он может стать fard ‘ala al-‘ayn – фард ала аль-айн – обязанностью каждого трудоспособного индивида, как молитва или паломничество. Причем правоведы разошлись в вопросе, может ли человек заплатить другим, чтобы те сражались за него. Люди, ведущие джихад, называются муджахидун (современный термин моджахед – то же самое слово). По утверждению правоведов, это всегда мужчины, женщины в джихаде не участвуют. Джихад окружала аура мужского шовинизма, что соответствовало ценностям патриархального мира средневекового ислама. Погибшие во время джихада получали статус мученика (шахида), которому было гарантировано лучшее отношение в загробной жизни. Им прощались грехи (но не мирские долги), и они избавлялись от долгого ожидания воскресения, как все остальные. Вместо этого они немедленно получали вечную жизнь с Богом и, как все праведники, могли наслаждаться чудесами рая.
Награды джихада не ограничивались билетом в рай для павших. Были также духовные и социальные награды, которые могли получить живые моджахеды, вернувшиеся с войны. Джихад также был тесно связан с идеями великодушия и взаимной выгоды. Мусульманские ветераны вознаграждались не только победой и военной добычей, но также всеми почестями, причитающимися людям, желающим «продать свою жизнь» на пути Бога. Они устраняли несправедливости, наказывали клятвопреступников, боролись с угнетением от имени тех, кто не мог за себя постоять. «Все это – плоды его джихада в этом мире», – объяснял один средневековый мусульманский историк, комментируя пышный прием в Багдаде одного из ветеранов, и при этом добавлял: «Но вознаграждение в следующей жизни – больше»[21].
Таким образом, джихад вполне увязывался с одним из центральных моральных импульсов ислама: стремлением приносить добро и запрещать зло. Этим идеалом все мусульмане подталкивались к активности. Многие компромиссы повседневной жизни ставили верующих на скользкий склон, уводящий от праведности, и потому искренне верующим мусульманам разрешалось совершать незначительные акты морального вмешательства, чтобы предотвратить скольжение вниз. Это может быть, к примеру, препирательство с другими мусульманами на рыночной площади из-за нечестного бизнеса. В этом разрезе джихад был вершиной принципа «властвуй и запрещай». Людей привлекала к джихаду не только борьба. Распространенной чертой исламской священной войны было присутствие людей, являвшихся членами улемы, не имеющих военного опыта, но пришедших в Обитель войны, чтобы исполнить свою роль. Они, конечно, могли сесть в седло и взять в руки оружие, но также оказывали пользу, становясь юридическими советниками тех, кто вел джихад, а также проповедниками, мистиками и т. д. Также это были ученые, встречающиеся с другими учеными. Современным читателям такое объединение военного мира с научным кажется противоречием. Тем не менее ученый-воин для средневековых мусульман был почтенной и обычной фигурой.
Участие в священной войне также не давало забыть о войне пророка и его сподвижников, которая направлялась свыше, и об отчаянной храбрости арабских воинов, участвовавших в ранних исламских эпических битвах. «Среди людей были те, кто идет в бой, как сподвижники пророка (да пребудет с ними Господь) шли в бой: чтобы получить доступ в рай, а не преследуя эгоистичные цели или стремясь упрочить репутацию», – писал арабский хронист крестовых походов, размышляя о мотивах двух мусульманских ученых, ставших мучениками в Дамаске на фоне Второго крестового похода. Тот же хронист с восторгом писал о смелых деяниях ранних воинов, таких как Малик аль-Аштар (Человек с перевернутыми веками), который, получив ужасный удар по голове, от которого его череп треснул, быстро перевязал голову, вернулся к противнику и нанес ему удар, разрубивший его тело надвое – до самого седла[22]. Средневековый мусульманин считал джихад не только праведным, но также истинно мужским делом, бескорыстным и героическим, повторением подвигов первых великих последователей ислама. Поэтому мусульманские армии, участвовавшие в джихаде, продолжали привлекать воинов, которым никто не приказывал являться, но они прибывали по доброй волне как добровольцы, иногда из мест, чрезвычайно далеких от фронта военных действий. Многие мусульмане, которые вели джихад против франков, считали, что приносят себя в дар мусульманской общине, слабым людям, которых они защищали, и даже упрямым неверным, предложив им последний шанс познать милосердие Господа.
Их враги, разумеется, видели происходящее иначе. Впрочем, некоторые мусульманские воины тоже. При обсуждении джихада, и средневекового, и современного, легко забыть, что не все мусульмане автоматически включались в войну против франков, если говорить о принципах джихада. Кроме того, военные действия (джихад или нет) были не единственной их реакцией на франкскую агрессию. Замечу, что тот самый хронист, который писал о мученичестве двух мусульманских ученых, упомянутых ранее, большую часть жизни провел, сражаясь с франками, и ни разу не упомянул о том, что для него это был джихад. На границе между франками и мусульманами было столько же прагматизма, сколько джихада, столько же компромиссов, терпимости, союзов и даже дружбы, сколько священной войны. Прагматизм – совсем не то, что наши источники, большинство из которых были написаны членами улемы, стремились сохранить – разве что осудить его. Возможно, джихад действительно был доминирующей силой, определяющей мусульманские отношения с франками, но он никогда не был единственной.
А главное, следует помнить, что джихад не был неким стандартным режимом для отношений мусульман к неверным.
Скорее, он сформировался под влиянием специфических причин в специфическом окружении. В эпоху крестовых походов франкское вторжение обусловило джихад, только в сочетании с другими факторами. Так, когда религиозные лидеры проповедовали его, как программу духовного обновления, слабые правители поощряли его для мобилизации военной энергии подданных, а преуспевающие политики использовали его, чтобы собрать поддержку для формирования новых государств с идеальными исламскими «верительными грамотами».