Поскольку эта книга основана на сообщениях современников о происходивших событиях, в ней не так много ссылок на научную литературу. Тем не менее я опирался на работы многих историков, которые помогли по-новому взглянуть на первоисточники, и хотел бы выразить им глубокую признательность.
О Франции XVIII века, эпохе Просвещения и Французской революции написано огромное количество работ – больше, чем о любой другой области исторических исследований, а объем этой литературы настолько велик, что здесь не получится дать ее обзор. Эта книга была написана с целью обобщения моей собственной работы, начиная с моей неопубликованной оксфордской диссертации 1964 года, однако я многим обязан другим авторам. Прежде всего я хотел бы поблагодарить Роже Шартье и Даниэля Роша, моих друзей и коллег на протяжении многих лет. Работы Шартье по истории книг и чтения – в особенности: Chartier R. Histoire de l’édition française. Paris, 1984. Vol. 2, соредактором которой выступил Анри-Жан Мартен, – имеют огромное значение для моих тезисов о силе печатного слова. Исследования Роша сыграли принципиальную роль в процессе интерпретации повседневной жизни парижан, в особенности простых людей, и материальных условий их жизни, см.: Roche D. Le Peuple de Paris: essai sur la culture populaire au XVIIIe siècle. Paris, 1981; Idem. Histoire des choses banales: naissance de la consommation dans les sociétés traditionnelles (XVIIe–XVIIIe siècle). Paris, 1997.
Дэвид Гарриох, разрабатывая положения исследований Роша, представил насыщенную историю Парижа XVIII века в работе: Garrioch D. The Making of Revolutionary Paris. Berkeley, 2002, и подробное исследование облика города в работе: Garrioch D. Neighbourhood and Community in Paris, 1740–1790. Cambridge, 1986. Колин Джонс дополнил подход Роша в двух важных статьях о становлении культуры потребления: Jones C. The Great Chain of Buying: Medical Adverisement, the Bourgeois Public Sphere, and the Origins of the French Revolution // American Historical Review. 1996. Vol. CIII. P. 13–40; Jones C., Spang R. L. Sans-culottes, sans café, sans tabac: Shifting Realms of Necessity and Luxury in Eighteenth-Century France // Consumers and Luxury: Consumer Culture in Europe, 1650–1850 / Ed. by M. Berg and H. Clifford. Manchester, 1999. P. 37–62. Кроме того, полезным для меня оказалось подробное исследование Майкла Зонненшера о труде и политических концептах: Sonenscher M. Work and Wages: Natural law, politics, and the eighteenth-century French trades. Cambridge, 1989.
Арлетт Фарж представила подробные исследования, посвященные парижанам, в нескольких превосходных книгах, включая: Farge A. Dire et mal dire: l’opinion publique au XVIIIe siècle. Paris, 1992; Farge A., Revel J. Logiques de la foule: l’affaire des enlèvements d’enfants à Paris 1750. Paris, 1988. Работая во многом с теми же источниками, в частности с архивами Бастилии, я многое почерпнул из исследований Фарж и согласен с ее выводами, которые демонстрируют, что активное влияние общественного мнения присутствовало и на уровне парижских улиц, а не только в мире салонов. В свою очередь, этому миру посвящено исследование Антуана Лилти: Lilti A. Le monde des salons: sociabilité et mondanité à Paris au XVIII siècle. Paris, 2005. Полезными для меня оказались и другие его работы, в частности: Lilti A. Figures publiques: l’invention de la célébrité 1750–1850. Paris, 2014; рус. перев.: Лилти А. Публичные фигуры: Изобретение знаменитости (1750–1850) / Пер. П. С. Каштанова. СПб., 2018. Рассмотрение хлебных кризисов и массового менталитета в моей книге основано на фундаментальном двухтомном труде Стивена Л. Каплана: Kaplan S. L. Bread, Politics, and Political Economy in the Reign of Louis XV. The Hague, 1976.
Среди исследований в области финансов и государственного управления я многим обязан Герберту Люты (Lüthy H. La Banque protestante en France de la révocation de l’Édit de Nantes à la Révolution. 2 vol. Paris, 1961), а также Джону Бошеру (Bosher J. French Finances 1770–1795: From Business to Bureaucracy. Cambridge, 1970). Кроме того, полезной оказалась одна из работ Майкла Куосса: Kwass M. Privilege and the Politics of Taxation in Eighteenth-Century France: Liberté, Égalité, Fiscalité. Cambridge, 2000. Куосс успешно пересматривает стандартное представление о налогообложении и политике, присутствующее в работе: Marion M. Histoire financière de la France depuis 1715. Paris, 1919. Связи между финансовой и политической историей прослеживаются на протяжении всего XVIII столетия – этот процесс достиг кульминации в периоды, когда правительство возглавлял Неккер, спровоцировав целые волны памфлетной публицистики. Этой теме посвящены проницательные работы Леонара Бернана: Burnand L. Necker et l’opinion publique. Paris, 2004; Idem. Les pamphlets contre Necker. Médias et imaginaire politique au XVIIIe siècle. Paris, 2009.
Ссылки на важные монографии и биографические работы представлены в примечаниях к главам, посвященным министрам, общественным деятелям и таким эпизодам, как похищение «принца Эдуарда» Стюарта и история с бриллиантовым ожерельем. В то же время необходимо отметить ряд исследований, посвященных размыванию легитимности королевской власти и десакрализации монархии: Merrick J. W. The Desacralization of the French Monarchy in the Eighteenth Century. Baton Rouge, 1990, и превосходную серию статей Томаса Э. Кайзера, в частности: Kaiser T. E. Madame de Pompadour and the Theaters of Power // French Historical Studies. 1996. Vol. XIX. P. 1025–1044. Кроме того, я обращался к прекрасному исследованию Сары Маза о судебных делах: Maza S. Private Lives and Public Affairs: The Causes Célèbres of Prerevolutionary France. Berkeley, 1993.
Здесь нет необходимости повторять уже прозвучавшую во вводной главе признательность таким авторам, писавшим о журналистике XVIII века, как Пьер Рета, Жан Сгард, Франсуа Муро, Джек Сензер, Джереми Попкин, Жиль Фейель и Элизабет Бонд. В то же время следует подчеркнуть важность их исследований для понимания политики, поскольку монархия, в теории сохранявшая свой абсолютный характер, во второй половине XVIII века становилась все более уязвимой перед давлением общественного мнения. Приведу две ключевые статьи, посвященные общественному мнению: Baker K. M. Politics and Public Opinion under the Old Regime: Some Reflections // Press and Politics in Pre-Revolutionary France / Ed. by J. Censer and J. Popkin. Berkeley, 1987. P. 204–246; Ozouf M. L’Opinion publique // The Political Culture of the Old Regime / Ed. by K. M. Baker. Oxford, 1987. P. 419–434.
Интерпретируя политическую историю, я опирался на мастерские работы Мишеля Антуана, в частности: Antoine M. Louis XV. Paris, 1989. О предреволюционном правлении Людовика XVI подробно рассказывается в книге Джона Хардмена, посвященной соперничеству министров: Hardman J. French Politics, 1774–1789. From the Accession of Louis XVI to the Fall of the Bastille. London, 1995. Кроме того, британские историки предприняли отличные исследования отношений между королем и парламентами, выступавшими основным компонентом политической жизни при Старом порядке. В особенности мне пригодились работы Уильяма Дойла, прежде всего: Doyle W. The Parlement of Bordeaux and the End of the Old Regime, 1771–1790. New York, 1974, а также я опирался на книгу Джулиана Суонна: Swann J. Politics and the Parlement of Paris under Louis XV, 1754–1774. Cambridge, 1995, и яркое и тщательно проработанное описание юридической профессии в книге Дэвида Белла: Bell D. Lawyers and Citizens: The Making of a Political Elite in Old Regime France. Oxford, 1994.
Весьма полезными для меня оказались и исследования, посвященные идеологической составляющей политики при Старом порядке. Дейл Ван Клей в нескольких статьях и книгах, из которых особенно хотелось бы отметить работу: Van Kley D. K. The Damiens Affair and the Unraveling of the Ancien Régime 1750–1770. Princeton, 1984, продемонстрировал значимость янсенизма как самостоятельной силы в политике XVIII века. Несмотря на то что Ван Клей показал, в какой степени многие исторические работы переоценивают светский характер общества, я по-прежнему убежден, что антиклерикализм, подкрепленный сочинениями «философов», был важным компонентом политической культуры, особенно в последние два десятилетия Старого порядка. Кроме того, я во многом обязан исследованиям Кита Бейкера, который вместе с Ван Клеем изменил наше понимание политической культуры XVIII века. Статьи, представленные в книге: Baker K. M. Inventing the French Revolution. Essays on French Political Culture in the Eighteenth Century. Cambridge, 1990, представляются мне убедительными, в особенности те из них, которые посвящены таким относительно малоизвестным фигурам, как Жакоб-Николя Моро и Гийом-Жозеф Сэж. В отличие от таких историков, как Джонатан Израэль, который считает идеи автономными самодостаточными силами (в особенности в книге: Israel J. Radical Enlightenment: Philosophy and the Making of Modernity, 1650–1750. Oxford, 2001), Бейкер успешно рассматривает конкурирующие притязания мыслителей как элементы тогдашнего политического дискурса. В то же время, восхищаясь его подходом к политической культуре, я не согласен с его тезисами о том, что ход революции определялся руссоистским дискурсом воли, а не дискурсом разума и что поворотный момент наступил, когда Национальное собрание проголосовало за приостановку действия королевского вето 11 сентября 1789 года. Моя собственная точка зрения совпадает с позицией Тимоти Тэкетта, который обнаруживает в ходе революции множество поворотных моментов и учитывает важность непредвиденных обстоятельств, а также идеологии, см.: Tackett T. Becoming a Revolutionary: The Deputies of the French National Assembly and the Emergence of a Revolutionary Political Culture (1789–1790). Princeton, 1996. Франсуа Фюре, не оставив камня на камне от марксистских толкований революции, сместил ее интерпретацию в область переноса (трансфера) легитимности посредством «коммуникационного акта» (magistère de la communication) (Furet F. Penser la Révolution française. Paris, 1978 P. 81; рус. перев.: Фюре Ф. Постижение Французской революции / Пер. Д. В. Соловьева. СПб., 1998. С. 63). Акцент на коммуникационной сфере в моей книге совпадает с представлениями Фюре, хотя я и не согласен с его мнением, что «воображаемая демократия» (l’imaginaire démocratique) (Ibid. P. 79; Там же. С. 141) определяла ход революции с 1788 по 1794 год.
Идеологические вопросы стоят особняком в работах, посвященных «предреволюционному времени» 1787–1788 годов. Согласно классическим сочинениям об истории Французской революции Альберта Матье, Жоржа Лефевра и Альбера Собуля, опубликованным с 1922 по 1962 год, она была спровоцирована révolte nobiliaire (восстанием аристократии) – привилегированными сословиями, которые выступили против реформ Калонна и Бриенна. Такой интерпретации придерживался и занимавший антимарксистскую позицию Альфред Коббан, у которого оппозиция реформы/привилегии становится центральной темой истории Франции XVIII века. Не оспаривая важность реформ, я обнаружил, что парижане восстали против тех явлений, которые они считали деспотизмом министров. И если это так, то чем можно объяснить расхождение между их представлениями и взглядами историков? Полагаю, суть дела заключалась не в том, что парижане не могли воспринимать то, что в ретроспективе представляется политической реальностью, а в том, что они конструировали реальность в соответствии со своим опытом переживания событий предыдущих четырех десятилетий. Сказать по правде, я не верю, что «восстание аристократии» действительно имело место.
Изъяны концепции «восстания аристократии» продемонстрировал Жан Эгре (Egret J. La Pré-Révolution française 1787–1788. Paris, 1962), а Вивиан Грудер полностью отказалась от нее в своей превосходной монографии: Gruder V. The Notables and the Nation: The Political Schooling of the French, 1787–1788. Cambridge, MA, 2007. Мое исследование подтверждает ее выводы и во многом обязано недавнему возрождению интереса к политической истории. Несмотря на то что мне удалось обнаружить множество свидетельств недовольства аристократическими привилегиями, я полагаю, что враждебность к знати была направлена в первую очередь против «грандов», то есть придворной аристократии, различных властных «тяжеловесов» и министров правительства.
Что касается значимости социологической теории для интерпретации революции, то многое мне дали работы Уильяма Х. Сьюэлла-младшего, в особенности: Sewell W. H. Jr. Logics of History. Social Theory and Social Transformations. Chicago, 2005. Кроме того, мое восхищение вызывает его работа: Sewell W. H. Jr. Capitalism and the Emergence of Civic Equality in Eighteenth-Century France. Chicago, 2021. Однако я не могу согласиться с тезисом Сьюэлла, что концепция гражданского равенства возникла из опыта торгового капитализма и неким образом появилась путем абстрагирования, уподоблявшего людей товарам.
Наконец, я хотел бы выразить признательность моим друзьям и редакторам, которые критически прочли несколько вариантов этой книги. Много полезных предложений внес Стив Форман, мой давний редактор в издательстве «W. W. Norton». Стюарт Проффитт из лондонского издательства «Penguin Books» помогал в создании этой книги с того самого момента, как она была задумана много лет назад, когда наш общий наставник Гарри Питт из Вустер-колледжа в Оксфорде посоветовал мне написать эту работу и озаглавить ее «Революционный темперамент». Дэвид Белл согласился прочесть первую версию книги, которая была доработана в соответствии с его рекомендациями, хотя ответственность за все недостатки текста несет исключительно автор. Паскаль Бастьен любезно предоставил мне тексты из дневника Арди, подготовленные для публикации, а Мари-Сюзан Флер-Прюньер оказала ценную помощь в подборе иллюстраций и подготовке карты Парижа.