«Штыки вместо хлеба» – эта ремарка, сделанная автором одного рукописного бюллетеня, суммировала настроение Парижа летом 1788 года. Эти штыки можно было видеть в центре города каждый день[795]. После «осады» Дворца правосудия правительство для подавления протестов и беспорядков положилось на полки французской и швейцарской гвардии, а не только на силы полиции (guet à pied и guet à cheval – пешей и конной). Солдаты патрулировали улицы с сомкнутыми штыками, то есть готовые к атаке. Штык длиной в 23 дюйма [58 сантиметров], с острым лезвием и треугольным поперечным сечением, расширял зону досягаемости ружья настолько, что позволял легко проткнуть противника или при помощи поворота запястья нанести ему незаживающую рану. В бою ничто не вызывает большей паники, чем штыковая атака, а у парижан ничто не вызывало большего страха и отвращения, чем вид штыков в знакомых местах – перед Дворцом правосудия, в Шатле, на набережной, на рынках.

Штыки выступали частью символического ландшафта, и сообщениями о них пестрели рукописные новостные листки (nouvelles à la main), дневники и письма. Николя Рюо писал своему брату, что аргументом правительства был именно «штык на конце мушкета»[796]. Жак Малле дю Пан в своем дневнике возмущался, что «штыки за один день опрокинули институты, которые существовали веками»[797]. По словам Арди, власти контролировали Париж, «опираясь на штыки»[798]. Однако штыки были не просто синонимом деспотизма, поскольку солдаты действительно ими размахивали, чтобы поддерживать порядок на улицах, а улицы постоянно угрожали взорваться насилием.

Большинство инцидентов были незначительными – по меньшей мере в сравнении с самыми ожесточенными восстаниями в провинциях, – но атмосфера оставалась напряженной. Адвокаты объявили забастовку, поэтому правосудие перестали отправлять не только парламент и другие высшие суды (Счетная палата, Высший податной суд и Финансовый суд, Cour des monnaies), но и суд в Шатле[799], и различные суды низшей инстанции. Сотни лишившихся работы судебных писарей, приставов и мелких чиновников толпились на площади Дофина и в других общественных местах в центре города, насмехаясь над солдатами, которые продолжали окружать Дворец правосудия и патрулировать близлежащие улицы. Главным объектом враждебности публики стал капитан д’Агу, который командовал «осадой» парламента, а теперь руководил патрулями. Парижане переделали его фамилию (d’Agoult) в gadoue – слово, обозначавшее экскременты, используемые в качестве навоза. Восьмого мая несколько молодых людей заметили, как д’Агу прогуливается без сопровождения по Новому мосту, и закричали: «Держи кота!» Этот возглас послужил сигналом для толпы, которая погналась за д’Агу с палками, намереваясь забить до смерти и бросить в Сену. Он смог спастись, прошмыгнув в ювелирную лавку, а толпу разогнала конная полиция под командованием шевалье Дюбуа – еще одного офицера, вызывавшего оскорбления со стороны простолюдинов. Во время демонстрации, состоявшейся несколько дней спустя, судейские писари сожгли один из эдиктов, направленных против парламента. Автор рукописного бюллетеня, сообщавший об этом инциденте, был обеспокоен его антиправительственным характером, но в то же время отмечал: «Именно штыками они принимают законы, призванные, по их же утверждению, осчастливить нацию!»[800] Еще один нувеллист, который поддерживал правительство, отреагировал таким же образом, сообщая о возмущении на улицах: «Шатле по-прежнему окружен швейцарской и французской гвардией; солдаты размещены даже в залах суда. Там вершат правосудие с помощью мушкета»[801].

Возмущение выражалось в словесных перепалках, карикатурах, граффити и плакатах – отчасти все это было окрашено черным юмором. Популярная шутка гласила, что Бриенн устроил женитьбу «г-на Дефицита» (Monsieur Deficit) и «г-жи Пленарной Коллегии Судей» (Madame Cour Plénière), дочери «г-на Деспотизма» (Monseigneur Despotism), но свадьбу пришлось отменить, поскольку этот брак был кровосмесительным, да к тому же «г-н Дефицит был чудовищен, а г-жа Коллегия уродлива»[802]. Журналисты и памфлетисты ухватились за явное противоречие переворота 8 мая, поскольку в 1771 году Ламуаньон возглавлял оппозицию перевороту Мопу, будучи магистратом в Парижском парламенте. Теперь же он принимал меры, предложенные тем же Мопу, чтобы уничтожить парламент. Копии письма, предположительно написанного Ламуаньоном в 1771 году, широко распространялись и цитировались как неопровержимые доказательства того, что тогда он был патриотом, а сегодня стал тираном. Репрессии 1788 года, казалось, были повторением тирании 1771 года, только еще хуже, потому что теперь они были связаны с применением крупномасштабной военной силы[803].

К 19 мая контингент войск, окруживших Дворец правосудия, был удвоен, а на близлежащих улицах возведены укрытия для солдат – это наводило на мысль, что военная оккупация центра города может продлиться еще долго. Несмотря на вооруженную охрану, кому-то удалось наклеить на дверь дворца плакат: «Дворец продается, магистраты сдаются в аренду, министров – на виселицу, корона отдается даром»[804]. Копии этого плаката переходили из рук в руки, а крамольные слухи передавались из уст в уста. 26 мая д’Агу, все еще исполнявший обязанности командира французской гвардии, подвергся насмешкам толпы, которая угрожала насилием, снова выкрикивая: «Держи кота!» После прибытия подкрепления д’Агу удалось восстановить порядок, но он продолжал вызывать такой гнев публики, что власти перевели его в другое подразделение. Тем не менее, 30 мая вспыхнул бунт. В решающий момент гвардейцы получили приказ поднять ружья и приготовиться стрелять. После этого толпа рассеялась, осталась только одна женщина, которая задрала юбки и показала солдатам свой зад[805].

Протесты распространились на Шатле на правом берегу Сены, где собирались группы людей, чтобы поддержать забастовку юристов. Третьего июня, когда один адвокат появился в официальном облачении, как будто намеревался вести дело, толпа сорвала с него парик и мантию и аплодировала оратору, который выступал за прекращение всех судебных разбирательств с такой яростью, что Арди предсказал неизбежную реакцию: еще больше «штыков»[806]. И действительно, три дня спустя, когда несколько сотен протестующих насмехались над отрядом полиции, барабанщик забил тревогу, и подкрепление, «примкнув штыки к мушкетам», разогнало демонстрацию, которая легко могла выйти из-под контроля, поскольку кое-кто поговаривал о поджоге Дворца правосудия. Последовали и другие инциденты: беспорядки возле рынка Ле-Аль, подавленные тремя бригадами конной полиции; бурная демонстрация против ареста одного чиновника, выступившего против министров; а в еще одном случае дело почти дошло до бунта толпы, собравшейся вокруг уличного оратора, который проявил открытое неповиновение находившимся поблизости солдатам, зачитывая вслух антиправительственные памфлеты. Арди, сообщая о беспорядках, опасался, что «народный взрыв» может разразиться в любой момент[807].

Беспокойство Арди, возможно, было преувеличенным, поскольку волнения не выходили далеко за пределы центра города. Тем не менее чувство возмущения начало распространяться по всему Парижу. Помимо общего недовольства злоупотреблениями властью, которое описывалось формулировками mauvais propos (ругань) и bruits publics (гул толпы), возмущение имело театральный характер и часто сопровождалось насилием. Как уже говорилось выше, зрители в театре оценивали постановки, шумно выражая свои эмоции, особенно в партере «Комеди Франсез» и Театра итальянской комедии, где представления прерывались свистом и драками. С 1751 года в обоих театрах размещалось по роте солдат. Они часто вмешивались, чтобы пресечь насилие; особенно заметным был инцидент, случившийся 26 декабря, когда полсотни солдат ликвидировали бунт в Театре итальянской комедии. Партеру принадлежала сила: аплодисменты или улюлюканье определяли успех или неудачу спектакля. Уличные ораторы будировали собравшуюся послушать их толпу точно так же, как актеры обращались к партеру. Выступления в судах нередко напоминали разглагольствования на сцене, а театры выступали декорациями – как в прямом, так и в переносном смысле – для антиправительственных протестов.

Вот один из примеров того, как в уличных плакатах использовалась театральная стилистика: «Завтра состоится представление „Г-н Дефицит, великий пенсионарий Франции“, с пятидесятой постановкой Lits de justice [заседание парламента под председательством короля], грандиозной пантомимы, которой предшествует „Общественная уборная, или Осада дворца“»[808]. Аналогичный бурлескный анонс сообщал публике, что еще одна пьеса авторства Бриенна и Ламуаньона, «Пленарный суд» (La Cour plénière), отменена из‑за того, что актеры отказались исполнять свои роли, а партер пригрозил восстанием[809]. 12 мая партер «Комеди Франсез» пришел в неистовство после того, как один актер произнес такой куплет из трагедии Адриена-Мишеля-Гиацинта Блена де Сенмора «Орфанис»:

Эта реплика как нельзя лучше соответствовала сложившейся ситуации, и зрители кричали: Encore! Encore! («Еще! Еще!»). Сильно взволнованный актер повторил этот куплет, и после представления полиция увезла его в Бастилию[810]. В Театре итальянской комедии к ложе королевы был прикреплен большой плакат: «Трепещите, тираны! Вашему правлению скоро придет конец». Плакат убрали, но от него остался заметный след, и вскоре об этом говорил весь Париж[811].

В сообщениях нувеллистов о подобных инцидентах не было одобрения. Арди выражал сожаление по поводу подстрекательских текстов, а автор «Тайной переписки» отмечал: «Время песен и эпиграмм прошло. На смену ему пришли тоска и испуг»[812]. Настроение изменилось. Шутки теперь казались неуместными, а плакаты стали напоминать выступления ораторов. Один из них, размещенный в одной приходской церкви и других местах, сообщал: «Король предупрежден, что на 30 июля запланировано восстание. Нас уже пятнадцать тысяч человек, а к концу месяца, возможно, будет тридцать тысяч. Королю стоило бы прислать больше солдат»[813]. Вероятно, это высказывание не следовало понимать буквально – оно представляло собой не более чем речь со сцены, но улица и сцена, казалось, перекликались друг с другом.

Из всех памфлетов, которые попадали в руки Арди, его больше всего впечатлил текст Histoire du siège du palais par le capitaine d’Agoult («История осады Дворца правосудия капитаном д’Агу)» – официальный доклад, подготовленный Парижским парламентом, об «осаде» Дворца правосудия 5–6 мая[814]. Преподнесенный публике в качестве исторического повествования о законном протесте, он читался как пьеса и в основном содержал диалоги. Появления и уходы д’Агу, выступавшего в роли главного злодея, оформлялись в тексте так, словно это были отдельные сцены. Также описывались костюмы (одеяния судей и пэров), реквизит (штыки и топоры солдат д’Агу) и присутствовали сценические ремарки (реплики д’Агу сопровождались указанием «очень резко»). Большая палата парламента выступала декорацией на заднем плане, которая символизировала парламент как «храм правосудия, святилище законов». Магистраты своими монологами и жестами выражали главную тему их протестов: монархия выродилась в деспотию.

Когда д’Агу предъявляет распоряжение об аресте д’Эпремениля и Гослара, магистраты «содрогаются от ужаса» и дают ответ: «Мы все – господа Дюваль [д’Эпремениль] и Гослар». В кульминационный момент д’Эпремениль выходит на середину сцены и предлагает принести себя в жертву, обращаясь к своим коллегам: «Забудьте обо мне и посвятите себя общественному делу. Препоручаю вам все, что мне дорого. Что же касается лично меня, то могу поклясться, что, какая бы судьба ни была мне уготована, ничто – ни посулы, ни угрозы, ни самые ужасные пытки, ни сама смерть – не заставит меня ни на мгновение отказаться от моих принципов». Когда д’Эпремениля уводят в тюрьму, «священные своды палаты оглашаются рыданиями и выражениями глубочайшей печали. Все, от первого до последнего служителя правосудия, от мала до велика, пэры, председатели, магистраты, судебные приставы, привратники – все заливались слезами». Реакция Арди была соответствующей: «Невозможно было читать это произведение, столь же правдивое, сколь и трогательное и хорошо написанное, без того, чтобы не пролить потоки слез. Меня одновременно охватили грусть, негодование и страх за будущее»[815].

Для мелодрамы требуются злодеи. Д’Агу, незаметный офицер, о котором публика до мая 1788 года ничего не знала, в протестных сочинениях повсюду фигурировал именно как воплощение злодейства. В одной брошюре он высмеивался за «доблесть» при аресте двух безоружных магистратов с помощью полутора тысяч солдат[816]. В еще одном памфлете в шутку объявлялось о публичной подписке на памятник в честь его героизма. На этом монументе предполагалось изобразить, как д’Агу штурмует Дворец правосудия во главе своих солдат и покоряет парламент, а каждую сцену вставить в рамку, украшенную миниатюрными штыками[817]. Впрочем, командуя «осадой», д’Агу просто выполнял приказы, исходившие от главного источника недовольства публики – Бриенна и Ламуаньона, двух министров, которые планировали переворот и руководили подавлением протестов. Они и стали олицетворением понятия «деспотизм». В воображении публики они предстали подлинным воплощением злодейства и даже стали антигероями реальной пьесы La Cour plénière, héroi-tragi-comédie («Пленарный суд. Героическая трагикомедия»), которая воспринималась как продолжение «Истории осады Дворца правосудия».

В предисловии к этой драме говорится, что она была поставлена в замке недалеко от Версаля 14 июля 1788 года. Вполне возможно, что она была инсценирована или читалась вслух и в других местах, а ее текст летом 1788 года распространялся вместе со всей остальной протестной литературой. Печатная версия, которая вышла только 9 сентября, продавалась очень хорошо[818]. Она была выпущена несколькими тиражами, а цена варьировалась от 24 ливров в моменты, когда достать копии было труднее всего (полиция изъяла 700 экземпляров во время налета на переплетный цех), до 3 ливров, когда текст находился в широком доступе. К тому времени, когда одна из копий оказалась в руках у Арди, на обновленном титульном листе было указано, что пьеса была напечатана «в лавке Вдовы Свободы под знаком Революции». Кроме того, появилось продолжение этой драмы под заголовком Le Lever de Bâville, drame héroique en trois actes, pour servir de suite à la Cour plénière («Восход Бавиля. Героическая драма в трех действиях, служащая продолжением „Пленарного суда“»)[819] с саркастическим посвящением д’Агу.

Действие этой пьесы разворачивается в Версале. В первом акте Бриенн и Ламуаньон обсуждают планы по разгрому парламента и захвату всей полноты власти, держа короля, который ничего так не желает, как блага для своего народа, в неведении. Бриенн хитер и коварен, Ламуаньон порывист и жесток. Узнав, что д’Эпремениль сбежал от полицейского агента, которого они направили для его ареста, и укрылся во Дворце правосудия, они приказывают д’Агу штурмовать парламент. Министры не беспокоятся о том, что могут спровоцировать восстание парижан. «Когда в вашем распоряжении двести тысяч солдат и полсотни государственных палачей, можно не бояться подстрекательства к мятежу», – замечает Ламуаньон.

Действие второго акта разворачивается спустя две недели. Д’Эпремениль заключен в ужасную тюрьму на острове Святой Маргариты. Провинции открыто восстают, а король (который так и не появляется на сцене) остается в неведении по поводу насилия, совершаемого от его имени. Ламуаньон произносит монолог, начинающийся словами «Амбиции! Месть!..», а затем они с Бриенном планируют отправить два десятка полков на подавление восстаний в провинциях: «Черт возьми! Министрам Людовика XIV удалось развязать войну против всей Европы, а нам осталось сражаться только с Францией». Пока Ламуаньон планирует уничтожить всю оппозицию, его посещает престарелый канцлер Мопу: он явился поздравить Ламуаньона с тем, что тот принял более репрессивную версию тех же самых мер, которые были использованы для подавления восстания патриотов в 1771 году.

Третий акт переносит в воображаемое будущее. Депутаты от провинций прибыли в королевскую приемную, чтобы обратиться непосредственно к монарху. Бриенн и Ламуаньон пытаются отбиться от них, но за них вступается Бретейль, изображенный грубоватым, но честным министром-солдатом. Когда он уходит, чтобы доложить о прибывших Людовику XVI, глава депутации от Бретани отчитывает двух порочных министров. Затем приходит известие, что король прозрел. Депутаты восклицают: «Великий Боже! Момент возмездия настал». Оба министра отправлены в отставку и сосланы. Бриенн уходит, бормоча что-то о деньгах, которые он все еще надеется получить от своих церковных владений, а Ламуаньон сначала испытывает ярость, затем падает в обморок, приходит в себя и начинает разглагольствовать. Охваченный «смертельной дрожью», он восклицает: «Я… Ах! Ах! Ах!..» – и умирает с закрытием занавеса.

В этой чистейшей мелодраме обыгрывалась общая тематика всех антиправительственных протестов. Искушенные читатели, разумеется, распознали бы надуманный характер сюжета, однако в момент представления пьесы на сцене, утверждалось в предисловии к ней, зрители отреагировали так, будто она изображала реальные события:

Игра актеров была настолько правдивой, а иллюзия настолько полной, что в разные моменты зрители, забыв о том, что они смотрят спектакль – и тем самым продемонстрировав силу его воздействия, – улюлюкали над актерами, игравшими Бриенна и Ламуаньона, полагая, что они насмехаются над реальными людьми. Затем, словно очнувшись ото сна, они уставились друг на друга, посмеялись над своей ошибкой, и зал взорвался аплодисментами.

Соответствует ли это описание действительности, неизвестно, но сам этот рассказ, безусловно, совпадает с характером событий, происходивших на протяжении 1788 года. Слушая уличных ораторов или сжигая правительственные указы, парижане действовали, исходя из убеждения, что монархия выродилась в деспотию – в деспотию министров, а не в злоупотребление властью королем. Главными злодеями этой драмы парижане назначили Бриенна и Ламуаньона точно так же, как назначали министров на аналогичные роли во время предыдущих кризисов, в 1771 и 1787 годах. Театральность, пронизывавшая общественную жизнь, направляла страсти – гнев, негодование, жажду мести – против конкретных целей, не против тирании как таковой, а против тиранов Версаля.